Fri(end)s (part 2)

— Привет, сынок! Чонгук уже доехал до тебя?

— Привет, мам, — скрипит зубами Чимин, ответив на звонок, сразу покосившись в сторону парня, раскладывающего свои вещи, и делает голос тише: — ты почему мне не сказала, что он остановится у меня?

— А в чём проблема? Вы же лучшие друзья! 

— В чём про..? — он аж давится её вопросом. — В том, что он — огромная шумная собака, а у меня аллергия на собак. 

Чонгук хоть и был в наушниках, но бросает быстрый взгляд на блондина, ни то хмыкнув, ни то фыркнув. 

— Не говори так, Чи, вы ведь за последние два года виделись всего пару раз — разве не соскучились? Наверстаете упущенное! Не шалите крепко, пока-пока!  

Чимин закрывает глаза, делает медленный вздох, чтобы успокоиться. И вдруг в его грудь прилетает маленькая диванная подушка.

— Эй, «собака» хочет пойти гулять на улицу, — требовательно заявляет Чон. 

— Не «эй», а хён. Если хочешь, то иди. А мне нужно учиться. 

— Сегодня суббота, — он кидает в него вторую подушку. 

— Вот именно — времени до понедельника меньше, — вздёргивает подбородок тот, поднимается с кровати с прямой спиной. 

И получает удар очередной подушкой в лицо. Он даже не знал, что на диване их столько много.

— Зануда. Удивительно, что твоя интровертная жопа вчера вообще вышла в бар — так бы и дожил уныло до пенсии за учёбой и балетом, не видя жизни вокруг. 

Обычно Чимин спокоен, сдержан, беспристрастен, но у Чонгука с самого детства была такая особенная способность бесить его и выводить из себя. Он вдруг резко хватает две подушки, ранее брошенные в него, и налетает на парня, принимаясь колотить ими его. Валит того на пол, навалившись сверху, и, сам того не замечая, разделяет с ним задорный смех ребяческого веселья. 

— Какой же ты бесячий, в курсе? — прищуривается он, взяв его лицо за щёки и сильно потянув их в стороны. — Как был маленьким уродцем, так им и остался. 

— Хах, мне уже давно не пять, чтобы повестись на твои всё те же уловки, — ухмыляется Чонгук, видимо вспомнив, как некогда после такой фразы громко разрыдался от обиды. — И, чтоб ты знал: девчонки сходят с ума от меня.

— Бедняжки с отсутствием зрения или вкуса? И, что б ты знал, это абсолютно ненужная мне информация, бабник, — блондин демонстративно закатывает глаза. 

— Хах, а вот твоя подружка вчера ещё как строила мне глазки.

— У неё отсутствие стоп-сигнала в выпивке. Ты совершено не её типаж, она просто была слишком пьяна и не признала в тебе обезьяну, не обольщайся. 

— А ты? — парень вдруг становится немного серьезнее, его дерзкая ухмылка слегка затухает.

— Что я? 

— Ты вчера был сильно пьян? 

— Пф, а ты как думаешь? Я даже не помню тебя вчера и что вообще произошло, не говоря уже о том, как ты привёз меня.  

Чимин хорошо знает эмоции своего лучшего друга, но сейчас был в растерянности из-за его странного смятения, скользнувшего задумчивой тенью по его лицу. Лишь секундное мгновение, а затем снова привычная ухмылка и озорство.

— Да уж, ну ты и хилый слабак, наверняка ведь выпил всего лишь стаканчик пива, — насмехается, за что получает удар в живот, и с него, скорчившегося, слезают только сейчас. — Слушай, может хватит меня бить? Я даже суток не провёл в Сеуле, а нам ещё вместе жить и спать в одной кровати.

— Ты. Не будешь. Спать со мной, — твёрдо проговаривает Чимин, поднявшись на ноги и сложив руки на груди, деловито глядя на него сверху вниз. — Я любезно отдаю диван, что ещё тебе надо?

— Любви, тепла, внимания, — Чонгук невинно хлопает ресницами, выпятив вперёд губы.

— Какая гадость: проси это у своих девчонок, — кривится старший, но не может не улыбнуться.

Всё же он скучал по этому беззаботному дурачку с языком без костей. Именно поэтому соглашается пойти с ним на прогулку. 

Конечно, множество взглядов обращено на них. Удивленных, заинтересованных, вопросительных, даже волнующихся. Со стороны может казаться, что этот парень с коротко стриженными волосами, с многочисленным пирсингом в ушах и одним в губе, во всём чёрном, массивной кожанке, порванных джинсах и грубых ботинках на платформе пристает или запугивает Чимина, тонкого, но жилистого, с тонкой оправой злотых очков, в лёгком бежевом тренче и лаковых белых туфлях. Они как день и ночь, инь и янь, самые настоящие противоположности. Пак и сам бы удивился и задумался, увидь он таких людей вместе. Но они разговаривают легко и непринужденно, обмениваясь последними новостями и историями из своих жизней. 

За короткой прогулкой следует пара весёлых игр на игровых автоматах в торговом центре и спонтанный поход в кино, какая-то глупая комедия, но смеются они искренне и сами шутят друг другу на ухо, один раз даже получив замечание за это. На обедо-ужин Чимин берёт салат, Чонгук заказывает большой бургер, и они делятся впечатлениями о фильме.

— Мне кажется, в последний раз я так отдыхал и развлекался в средней школе, — на эмоциях лёгкости и безмятежности выпаливает блондин. 

— Но мы же ничего такого особенного не делали, — вскидывает брови другой. — Разве с парнем вы на свидания не ходите?  

Чимин незаметно вздрагивает и замирает. Его сердце на миг пропускает удар, на задней части шеи выступает испарина пота. На этот миг он просто-напросто забыл о том, что Чонгук единственный, кто знает об его ориентации. Всегда забывает об этом. Иронично. Его накрывает волной неловкости, во рту пересыхает, неприятно скручивает живот, словно бы ещё отходит от вчерашнего алкоголя. 

— А, это, я не подсматривал, — вдруг добавляет Чон, подняв руки в жесте «сдаюсь», — просто пока ты был в пьяной отключке, я случайно увидел входящие сообщения. 

— Ничего страшного, — хрипит Чимин, даже сам слыша, как сухо в его горле, и он прокашливается. — Нет, мы… он очень занят, часто в разъездах и на репетициях. Он виолончелист. 

— Виолончелист. Серьёзно? — в голосе младшего слышится явная насмешка с нотками оскорбления, при этом наливает и подает для того воду из графина на столике. — Ему что, шестьдесят? Импотент? Душный зубрила?

— Это дискриминация по музыкальному инструменту. 

— Да как-то по-барабану. 

— Дай угадаю — ты сейчас думаешь: «Блин, я такой классный, так гениально пошутил про баран». 

— А ты тоже хорошо меня знаешь, — довольный собой, широко ухмыляется Чон. — Но ещё думаю о том, чтобы ты сказал своему хахалю, что если он обидит тебя, то я разобью его же виолончель о его башку. 

Чимин искренне улыбается.

Правда, от всего трепещущего сердца, радующегося заботе о себе. Это всегда приятно и согревает. Но только где-то глубоко внутри, в заколоченном сундуке укромного уголка кровоточит кое-что запретное и постыдное. То, что не должно больше никогда вылезти наружу, чтобы не разрушить всё. Это кое-что отдаёт слабой болью, а глаза выдают проблеск печали. 

6 лет назад

Второй год старшей школы

Вечернее занятие в балетной студии окончено, и все ребята собираются вместе идти в караоке в честь предстоящих каникул. 

— Чимин~а, ты точно не хочешь с нами? — в который раз переспрашивает его партнерша, а другие подхватывают её вопрос.

— Извините, у меня правда важные дела, — робко отвечает тот, уткнув глаза в свои пуанты. 

Немного замявшись, ученики покидают студию, оставляя Пака одного в приглушенном свете зала. Он медленно переводит взгляд на себя в зеркало, сжимает челюсти и встаёт на ноги. Ещё раз исполнит свою партию, ещё раз упадёт, ещё раз поднимется. Он будет тренироваться, пока не получится идеально. Или пока он совершенно не рухнет без сил. Всё равно он не любит шумные компании и не собирается сближаться с остальными танцорами. 

Чимин теряет счёт времени, перед глазами уже всё расплывается, но плавное, гибкое тело будто не остановить — оно повинуется музыке, точно заколдованное двигаясь само по себе. Исполняет пируэты и сложные элементы, поддаваясь завораживающей классике из колонки. До момента, пока резкий и грубый звук гитары не прерывает идиллию слияния тела балеруна с музыкой. Пак сбивается с ритма, совершенно не грациозно топчется на месте, чтобы устоять после позы арабеск, и хмурится. Мелодия гитары игривая, заводная, живая, но совсем была не вовремя, из-за чего автоматически стала раздражающей и режущей слух.

 А ещё она раздражает из-за того, что стоило слуху танцора уловить её, как сердце тут же пустилось в свой бешеный пляс, сходя с ума, разгоняя кровь по и так разгоряченному телу. Ведь, кажется, он знает, кто её исполнитель. Чимин быстро подходит к приоткрытому окну их первого этажа студии и резко распахивает его. 

Они пересекаются взглядами.

Длинные волосы по плечи, символ бунтарства в юные годы, кожаные штаны, потёртая футболка с принтом AC/DC и красная старая электрогитара. Выглядит вызывающе, очень сомнительно, даже непристойно, уж точно не достойно. Своевольный, глупый, прямолинейный, с идиотскими шутками и дурацким стилем. 

«Так почему же? Почему ты мне так..?» 

— Нравится? — лукаво подмигивает Чонгук, кивая на гитару, продолжая играть. 

— Полный отстой, — фырчит надувшийся Чимин, пытаясь унять своё нездоровое сердцебиение. — Ты мне мешаешь. Хватит бренчать и проваливай. 

— Посторонись-ка. 

Хватает мгновения: Чон закидывает гитару на ремешке за спину, слегка приседает, чтобы сделать сильный толчок, подпрыгивает высоко, схватившись за оконный подоконник, и забирается внутрь. Он уже не раз проделывал подобное, и Чимин всегда недовольно пыхтел на это. 

— Чего тебе? 

— Опять перегружаешь себя? — изгибает одну бровь Чонгук и щелкает его по лбу. 

— Ах ты мелкий..! — возмущается было тот, хватаясь за лоб, поднимая на него взгляд. 

А ведь всего год назад Чон был ему по грудь. Как же быстро вымахал, Чимин и заметил-то это только в прошлом месяце. 

— Отдохни, я принёс тебе перекусить, и послушаймою новую песню! Ну как, песню, пока только несуразный кусок, ещё сырой, конечно, но всё же. 

Чонгук так взбудоражен и вдохновлён своим делом, что заставляет и Чимина проникнуться этим. Приподнимает уголки губ, нехотя, но принимает кимбап с лососем, садится на пол, напротив младшего, который, быстро смочив губы языком и прочистив горло, начинает исполнять приятную мелодию, после оживляя её пением. 

— …Все эти огни окрашены тобой,

Все эти времена драгоценны благодаря тебе,

Четыре сезона прошли с тобой,

Из-за тебя осталось четыре запаха..

У Чонгука красивый голос. Мелодичный, бархатный, наполненный нежностью. Лирика кажется очень глубокой, более взрослой. Как и сам юноша. Чимин старше всего на год, но всегда считал его ребёнком, за которым нужен глаз да глаз. А у того уже такие эмоционально глубокие текста для лирики, уже проглядываются взрослые черты лица, сходит детская припухлость, большие глаза точно становятся ещё шире, но, что никогда не изменится — его озорная кроличья улыбка. 

—…Все причины, по которым я могу смеяться,

Все причины, почему я пою эту песню,

Я рад быть рядом с тобой сейчас,

Я постараюсь сиять ярче, чем сейчас…

Чонгук резко замолкает, уставившись на Чимина с расширенными глазами, застыв в недоумении. И только тогда Пак понимает, что по его щеке скатывается крупная слеза. Его всего передёргивает точно от удара тока и звенит в ушах, а нутро леденеет от ужаса. «Хотел бы, чтобы эти слова были посвящены мне…»

Ужаса своих мыслей при прослушивании его песни.

Ужаса своих чувств, полное осознание которых дошло до него именно сейчас. 

— Я знал, что талантлив, но не думал, что смогу вызвать слёзы недописанной песней, — пытаясь преобразовать всё в шутку, неловко хмыкает Чонгук.

— Придурок! — не свойственно ему восклицает Чимин, подскакивая на ноги и указывая на окно. — Я просто устал, а ты сваливай отсюда. Нормальная песня. 

— Пф, “нормальная”, — недовольно фырчит тот, явно ожидавший бóльшей похвалы. — Как пошёл на свои девчачьи танцульки, так совсем занудой стал. 

Злость слишком быстро затмевает все остальные эмоции, а боль — чувства. Пак сжимает кулаки и челюсти, делая взгляд острее. Ведь Чонгуку прекрасно известно, как сильно его хён ненавидит это словосочетание, как его это угнетает. Ведь Чонгук сам был тем, кто защищал Чимина от хулиганов, что дразнили его из-за любви к балету. 

— Иди к чёрту, Чон Чонгук. Ты и твоя тупая громкая музыка. 

— Да пожалуйста, — в ответ грубо кидает помрачневший юноша, возвращая гитару себе за плечо. — Вижу у кого-то ПМС, истеричка в пачке. 

— На себя в зеркало лучше посмотри, уродливая обезьяна. 

Они ещё раз обмениваются пылающими взглядами перед тем, как Чонгук выпрыгивает из окна.

И с тех пор их отношения изменились. 

Все каникулы они не пересекались. После в школе общались только по надобности или перекидывались злобными взглядами с парочкой ядовитых фраз. Иногда ходили вместе домой, ничего не говоря, даже не обсуждая их последнюю ссору. Как-то раз Чон даже завалился к нему домой, молча протянув новую игру для приставки, и они просто играли, изредка нечто комментируя. 

Так прошёл целый год.

Год идиотской влюблённости в лучшего друга детства, что выжигала в Чимине дыру. Медленно, мучительно, его собственное сердце точно специально издевалось над ним, будто злейший враг. Ему казалось, что, если они совершенно перестанут общаться, то будет лучше. Будет легче. Пускай их нелепая ссора и взросление, из-за чего у них появились свои интересы, другие заботы, иной круг общения, разделят их жизни, нежели это сделал бы Чимин со своими никому не нужными чувствами.

Может, вот так, потихоньку отдаляясь друг от друга, их пути совсем разойдутся: Пак уедет в Сеул, влюбится, старые чувства оставят его, и никто ничего не заметит. 

Вот только Чимин никак не ожидал, что увидит Чонгука в зале среди зрителей на финальном выступлении в балетной школе. И что после тот подойдёт к нему с небольшим букетом цветов, неловко протягивая ему со словами: 

— Ты отлично выступил. 

— С-спасибо, — не менее неловко отвечает старший, замявшись, всё ещё пытаясь отдышаться после изнурительного исполнения. — Не думал, что ты придёшь.

— Мама сказала.

— Ясно… Слушай, — Пак печально опускает плечи, сжавшись и прижав к себе букет, — мы больше не дети. Мы… мы не обязаны дружить только потому, что нам сказали родители.

— Я знаю. 

— Тогда и не было нужны приходить сюда.

— Но я хотел, — спокойно отвечает Чонгук, слегка надув губы и отведя взгляд в сторону. — И я хочу дружить с тобой. Не из-за мамы. Ты мой лучший друг, хён, как же иначе? 

Чонгук только в детстве называл его хёном. И это что-то такое близкое и необходимое, но такое сдавливающее бедное сердце балеруна. 

— Мы… мы больше не можем дружить, — вдруг выпаливает тот и срывается с места. 

Сам не знает, куда бежит: подальше от самого себя или от Чонгука. Выбегает на улицу, жадно вбирая ртом воздух, но рано расслабляется, ведь младший уже хватает за руку и с силой разворачивает на себя. 

— Что за бред? Это ещё почему?! — с неожиданным рыком врывается у него. — Если из-за той нашей ссоры год назад, то мне жаль. Извини меня, я не должен был такое говорить. 

— Нет, нет, не поэтому. Просто мы очень разные. 

— Ну и что? 

— Мы слишком разные, — Чимин делает акцент на втором слове. — Настолько, что наше различие может помешать нашей дружбе.

— Да брось, ну любишь ты классику, а я рок, ну и что с того? 

— Не это.

— Окей, ты скучный интроверт, а я классный экстраверт, но нам же интересно вместе. 

— Не в этом дело.

— Я не умру, если пару раз посмотрю твой балет, как и ты, если побываешь на концертах моей группы.

— И не в этом.

— Тогда в чём же?! — начинает терять терпение, крепче сжимая его запястье, так и не отпустив, чтобы тот не убежал. 

— Это… очень личное, — хрипит Чимин, и ему кажется, что он начинает задыхаться, пульс уже отдаёт гулом в ушах, ладони потеют. — Тебе не понять. 

— Да как между нами может быть у кого-то «личное»?! Что мне не понять? То, что тебе нравятся парни?

Он спросил это так небрежно и резко, так обыденно, в то время как Пак готов потерять сознание и провалиться сквозь землю от страха. Начинают дрожать колени, его бросает в холодный пот. Он сам никогда не осмеливался произносить это вслух, сомневается, что когда-то осмелится. И не думал, что кто-то другой сможет. Видимо, его пораженная реакция выдает его с потрохами, и Чонгук отпускает его руку, тихо ругнувшись себе под нос, неловко почесав заднюю часть шеи. 

— Откуда ты знаешь? — сдается раньше выстрела Чимин, невольно осев на землю из-за скопившейся усталости и навалившего в этот миг стресса. 

— Агх, блин, так это правда? Да я ляпнул то, о чём начал догадываться какое-то время назад. Просто какой парень, которому нравятся девушки, будет с макияжем танцевать в трико и отказывать красивым балеринам? 

— Стереотипы, — тихо шепчет Пак, а младший садится перед ним на корточки.

— Так я не прав? 

— Прав. 

— Обожаю слышать, когда ты говоришь, что я прав, — усмехается тот весёлым тоном. — Идём, твоя мама наверное с ума сходит, ища тебя. Потом все вместе пойдём есть мясо! 

— Ты правда всё ещё хочешь дружить со мной? — не веря в его сияние и улыбку, обращенную ему, с округленными влажными глазами глядит на него. — Даже зная о том… кто я? 

— Ты это ты. Пак Чимин, мой хён и друг, и ничто этого не изменит. Этого достаточно, — он протягивает ему руку, чтобы помочь подняться.

Да, этого достаточно. Как и Чимину было достаточно того, что он рядом с Чонгуком. 

И после окончания школы смог захоронить свои чувства к нему, посчитав их подростковой ошибкой, простым помутнением из-за бурлящих гормонов и привязанности. 

И было всё почти так, как Чимин думал. Роковое «почти», сестра злорадного «но».

Переехал в Сеул. Да.

Нашёл парня, в которого влюбился. Почти.

Оставил никому не сдавшиеся юношеские чувства в лучшего друга позади. Почти.