Fri(end)s (part 10)

Так тепло. Хочется раствориться в этом тепле, стать с ним одним целым. 

Так безопасно, надёжно, приятно. Чимин подобрал бы ещё много прилагательных, описывающих то, как он ощущает себя в руках Чонгука. И на каждое слово мог бы найти ненавистное «но». Прямо сейчас оно преобладает, ведь они стоят в университете, посреди коридора, возле замерших друзей блондина, да ещё и после слов самого Пака о том, что им нужно побыть порознь какое-то время и не общаться. 

— Хён, — шепот младшего прямо на ухо обжигает, заставляя кожу покрыться мурашками, — ты дрожишь. 

Чон чёртов Чонгук. Щёки старшего вспыхивают, дыхание сбивается. Сейчас он будет дрожать ещё больше от этого шепота. В нём не было ничего пошлого, без намёка на что-то, но почему-то ощущается таким интимным, будоражащим.

— Идём, — внезапно судорожно тянет носом тот, отстранившись, чтобы взять его сумку и повесить себе на плечо, — выпьем тыквенный латте со специями. 

Видимо, организм Пака так долго пребывал в состоянии тревоги и стресса, что уже слишком вымотан, чтобы думать о том, что стоит делать, а что нет. Полностью отдаётся своей иррациональной части, молча кивнув. Только разворачивается, чтобы попрощаться с друзьями, а тех уже и след простыл. 

В такое время в кофейне возле университета было довольно пусто, и парни занимают дальний столик у окна. Город окрасился осенними красками и готовится к предстоящему Хэллоуину. В заведении уже висят различные украшения, светящие и просто декоративные ленты, расставлены тыковки, фигурки призраков, чёрный кот с котелком и летающие на метлах ведьмы. В меню появились характерные для осени горячие напитки и десерты. Чимин пьёт невероятно вкусный латте, стараясь не смотреть на парня напротив, при этом понимая, что должен что-то сказать. Уже даже некрасиво столько молчать.

— Спасибо тебе, — благодарит он, слегка приподняв уголки губ.

— Не стоит.

Опять тишина. 

— Не слишком долго нам удалось побыть порознь, — тихо, словно нехотя проговаривает Чонгук, задумчиво глядя в окно. 

Прошла всего неделя с дня рождения Чимина, с их разговора у него в комнате, когда они разошлись на очень странной, сбивающей с толку ноте. Без конкретики, без ощущения законченности разговора и того, что они вообще разобрались в ситуации. 

— Кстати, насчёт этого, — сам же почти сразу продолжает младший, — если, ну, ты не можешь сейчас дружить со мной, то как насчёт того, чтобы притвориться незнакомцами и пойти на свидание? 

Это заставляет Чимина вздрогнуть, а сердце совершить кульбит. Его бровь медленно и выразительно выгибается в вопросе, взгляд направлен на его профиль. 

«Такой красивый, придурок.»

— Незнакомцами? Свидание? 

— Ну да, — тот пожимает плечами, внешне выглядит спокойно, однако подрагивающая под столом нога и бегающие глаза выдают волнение. — Заново узнаем друг друга, будто впервые, сходим куда-то, куда не ходили… воспринимай меня не как друга, а парня, пригласившего тебя. 

— Это… ещё тяжелее, не думаешь? 

— Как заметил, я не совсем умею думать, когда дело касается тебя. Но неужели ты бы не пошёл с таким, как я, на свидание? 

Чимин теперь с комичным скептицизмом изгибает брови, зажевав губы, чтобы не рассмеяться. Потому что он весь как с иголочки, светлый и нежный, в спокойной пастельной классике, сидит напротив своей противоположности. Пирсинг, татуировки, дерзкий рокерский гранж-стиль, при этом тот ещё и вспыльчивый экстраверт, когда сам он предпочитает безмятежное уединение.

Кажется, Чонгук понял только сейчас, что сказал, потому что его лицо вытягивается, а он, наконец-то, смотрит на старшего. И оба заходятся смехом. 

— О да, Гу, конечно: представь меня на свидании с каким-то металлистом! 

— Даже не хочу этого делать — никаких других металлистов и рокеров, только через мой труп, — после фырчит тот с улыбкой. — Но я имел в виду не внешний вид, не стиль. Просто «меня». Ты бы согласился на свидание?

— Ты мой друг, — с тяжким щемящим чувством в груди отвечает Пак, совершенно не понимая, что у того на уме.

— А если бы не был. Если бы мы не знали друг друга с детства, а просто познакомились сейчас, в коридоре университета, когда незнакомец решил помочь и заступиться за тебя. 

И почему у Чимина такое чувство, что от следующего его ответа зависит дальнейшая их судьба?..

Будет, что будет. Он уже устал страдать и плакать в самобичевании от боли и несправедливости. Пора отдаваться потоку череды событий, пора отпустить строгие борозды правления своей жизни и чувств. 

— Да, — мягко произносит он. — Да, я согласился бы. 

— Тогда приятно познакомиться, я Чон Чонгук, — не мешкая, младший протягивает ему руку с лучезарной улыбкой, на которую слишком остро реагирует забившееся сердце старшего. 

— Ты дурачок, — вздыхает тот и зажевывает собственную улыбку, кусая губы. 

— Нет, я Чонгук. А тебя как зовут?

— Чимин. Пак Чимин, — сдаётся он и в ответ пожимает его ладонь. 

— Что ж, Пак Чимин, выбирай день для нашего свидания. 

~

Чимин не понимает, что творит. И не понимает, что вообще происходит в голове у Чонгука, да и в своей собственной. Он ведь сам обрубил их отношения, когда они уже помирились, выслушав друг друга, сам сказал не дружить какое-то время, а в итоге так легко согласился на нелепую затею младшего. Да и сказал он те слова про тяжесть продолжения их дружбы как раз по причине своих глупых чувств к нему, и сейчас же подпитывает их своими действиями. Если несколько лет назад он смог убедить себя в том, что та влюблённость была не более чем «подростковым помутнением», то в этот раз ничего не сможет поделать. 

«А что насчет тебя? Ты любишь его?» — всплывает вопрос Тэхёна, когда Чимин прихорашивается у зеркала перед выходом, как раз поднеся бальзам к пухлым губам. Он застывает на миг, замешкав, а затем продолжает, заканчивая красить их. 

Раз он уже начал падать в пропасть, то схватиться уже не за что. Будет, как будет. Даже зная, что внизу асфальт, о который он расшибется, всё равно продолжит это падение. А если там будут эти крепкие, надёжные руки, что поймают, удержат, прижмут к себе, то он готов закрыть глаза и отдаться ощущению свободного падения.  

— Ты что, сталкер? — ведёт бровью Чимин, когда они встречаются с недоумевающим Чоном возле его дома. — Мы же незнакомцы — откуда ты знаешь, где я живу?

— Агх, проклятье, — пыхтит тот, стукнув себя по лбу, но даже так не сдерживает улыбку. — Просчитался.

— Одна ошибка, Чон Чонгук. Будет пять, и я уйду. 

— Почему пять? Твоё любимое число тринадцать. 

— Вторая ошибка.

— Эй, нет! 

Блондин не знает, где младший начитался или насмотрелся таких выкрутасов про притворство не знать друг друга, но это работает. На удивление. Сперва Чимин относился к этому скептически, в начале самой встречи было невероятно неловко из-за того, что оба подбирали слова, думали, что сказать, внимательно следя за языком, словно… словно они обычные чужаки на самом первом свидании, пытающиеся произвести впечатление. Неловкость сменилась очарованием. Затем спокойствием. Паку всегда было спокойно рядом с Чонгуком, за исключением его сердечных вопросов, поэтому притворяться незнакомыми одно, а совсем другое, когда тело само собой расслабляется из-за его присутствия. 

Они начали с банального кофе и прогулки по осеннему парку, после музей искусств с новой временной выставкой. По такому поводу Чонгук даже приоделся: ничего экстравагантного, яркого или широкого. Тёмные прямые брюки плотного качества и чёрная рубашка, лишь из-за расстегнутых верних пуговиц виднеется кулон с изображением креста, явно не религиозного, а на запястьях часы и несколько браслетов из цепочек и кожи. 

— М? Что? — заметив на себе пристальный взгляд, когда они сдают верхнюю одежду в гардероб, спрашивает Чонгук.

— Ничего, опять принарядился. Весьма сносно.

Чимин старается говорить с обычным выражаем лица, но у самого пульс подскакивает из-за того, каким же, всё-таки, горячим является этот парень.

— Так я же на свидании, конечно, — хмыкает довольный собой Чон. 

— Чонгук, ты знаешь, что не должен менять себя ради меня, — с трелью в грудной клетке проговаривает старший, а затем быстро осекается. — То есть, ну, ради любого другого. Ради кого-то. Не ради них… То есть вообще ты не обязан изменяться… 

— Спокойно, я понимаю, — тот робко прикасается к его предплечью, приподняв уголки губ. — Мой внешний вид — не протест обществу и не только способ самовыражения. Я просто ношу то, что мне нравится и что хочу. Иногда хочется прийти в спортивном костюме в универ, иногда для похода в магазин есть желание надеть смокинг, а для выноса мусора — кожаные штаны в обтяг и кроп-топ с сеткой.

— Вот как, тогда я рад, — искренне признается Чимин, вспоминая, как в подростковые годы тот клялся, что никогда не променяет свою широкую футболку с черепом и лого рок-группы на рубашку. — Ты красиво выглядишь. 

— Надо же, первая оценка была «весьма сносно», а сейчас «красиво», — ухмыляется Чон, а другой прикусывает язык. — Через десять минут скажешь, что я неотразим? 

— Ещё чего, — Пак закатывает глаза, поправляя волосы.

— А вот ты действительно неотразим, — вдруг тише прежнего, мягко произносит Чонгук, глядя на него так, что внутренности скручиваются. — Как всегда, ты невероятно прекрасен. 

Чимин не может сказать наверняка, что это был за взгляд младшего на него. Просто потому, что не хочет обнадёживать себя, ведь на свою больную голову что-угодно может надумать. А его слова… что, если он слишком буквально принял правила игры незнакомцев на свидании, что вжился в роль? 

— Б-благодарю.

— За правду не благодарят. Идём, я привёл тебя сюда, чтобы кое-что показать.

И, пройдя несколько залов с постоянной выставкой, Чонгук сворачивает в отдельный маленький, точно скрытый от всех. Это был зал, посвященный Клоду Моне, оформленный в его стиле старого французского шарма, с висящими картинами пастельно-нежных красок. 

— Эта выставка всего пару дней, я хотел, чтобы ты посмотрел, он ведь твой любимый художник.

— Ох, Гу, это… — сердце плавится в приятном тепле, губы сами собой образуют улыбку. — … четвертая ошибка. Ты ещё не должен знать, кто мой любимый художник. 

Третьей была брошенная фраза насчёт их совместных событий в детстве во время прогулки. И оба даже начинают входить во вкус.

— Да брось, не могу я получить дополнительные баллы за старания? — расплывается в хитрой улыбке Чон, ступая следом за ним. 

— Я подумаю, — отвечает тот, а сам уже растворяется в наслаждении от картин вокруг и атмосферы.

Это было действительно волшебно, его мысли впервые за долгое время безмятежны, а вместо фоновой тревоги — блаженное спокойствие. Во время похода по выставке они особо не разговаривают, просто находятся рядом, разглядывая картины, а иногда украдкой друг на друга. Изредка комментируют ту или иную картину, а после снова возвращаются в зал с Моне. Чимин находит особенное чувство умиротворения и вдохновения, глядя на его картины. Что-то в них было особенное, манящее, что отзывается в его душе. Они останавливаются напротив большой картины «Кувшинки», каждый размышляя о своём. И если сперва Чимин размышляет о подобранных цветах и нежности, вложенной в это творчество, то затем резко переключается на стоящего рядом парня. Чонгук всегда был внимательным и заботливым, но не до такой степени. С самого его приезда он вёл себя странно, что не давало старшему покоя, но на что он в то же время благополучно решил не обращать должного внимания. Как только Чон начал жизнь с ним, всё пошло наперекосяк, его отношение к нему стало ещё более… Пак даже слов подобрать не может. Слов, что подходили бы под критерии дружбы. 

Друзья не говорят таких слов и не совершают таких действий, от которых друзья чувствуют, что они больше, чем просто друзья — Чимин же знал это с самого начала. Просто не хотел пропадать в своих надеждах.

— Ты всё также мечтаешь посетишь Париж и дом Моне? — тихо спрашивает Чонгук, но всё равно это заставляет старшего слегка вздрогнуть. 

— Да, — удивлённо моргает он, уставившись на него. — Я не думал, что ты помнишь. 

— Конечно, тем более я считаю, что Париж будет тебе к лицу. 

— Надеюсь, — робко и мечтательно улыбается Чимин, заправляя прядь волос за ухо, — надо будет проверить. И, кстати, это пятый раз, когда ты говоришь вещи, доказывающие, что мы не незнакомы. 

Он волнительно закусывает нижнюю губу, разворачивается и идёт в сторону гардероба, а Чонгук, будто у него нет выбора, молча следует за ним. Чимин хочет кое в чём убедиться, но для этого нужно какое-то тихое, приватное место. Но только они отходят от здания музея, двигаясь в сторону метро, как вдруг с неба, точно водопадом, полился ливень. Да такой, как в самый разгар сезона дождей с крупными каплями и беспросветный. Только сейчас был октябрь, холодный воздух и не щадящий ветер. На секунду оба нелепо застывают, смотрят друг на друга и со всех ног бегут под первое же попавшееся укрытие. Им оказывается маленький козырёк какой-то лавочки, и они еле-еле помещаются там, столкнувшись телами в полу объятиях, держась друг за друга. Их лица, по которым стекает влага дождя, буквально в десяти сантиметрах, промокшая одежда прилипает к телам, что вспыхивают жаром. 

— Т-тут до меня одна остановка, нужно в горячий душ и п-переодеться в сухое, чтобы не заболеть, — хрипло проговаривает старший, уже стуча зубами от холода.

Чонгук только лишь кивает несколько раз, и после они бегут в метро. 

Квартира, хранящая в себе столько воспоминаний о них двоих, где они занимались безудержным сексом и откуда же Чимин собственноручно выгнал младшего, явно не лучшее место, которое было Паку необходимо. Но зато тихое и приватное. 

Они оба стоят в прихожей, мокрые до ниточки, что даже с их одежды капает всё на пол, образуя лужи. И если Чимин сразу стягивает с себя пальто и кардиган, оставаясь только в футболке, проходя вглубь квартиры, то Чонгук растерянно замирает, топчась на одном месте. 

— Снимай одежду и иди в душ, я найду тебе что-то сухое, — бросает через плечо блондин, сразу же ступая на кухню поставить чайник. 

И ойкает, испугавшись, когда парень оказывается у него почти за спиной. То, как Чонгук выглядит сейчас, пробуждает в Чимине какие-то дикие, первобытно-животные чувства, стягиваясь горячим желанием внизу живота и перетекая в пах. Чёрные волосы в беспорядке прилипли ко лбу, мощные челюсти сжаты, кадык напряжён, а глаза потемневшие, как небо над Сеулом. Чёрная мокрая ткань рубашки сексуально облипает его накаченное тело, выделяя рельеф мышц. Пак давится судорожным вздохом, выдавая себя жалкой попыткой капитуляции, но лишь вжимается поясницей в столешницу. 

— Хён, ты обещал когда-то рассказать мне о том, как ты понял, что тебе нравятся парни, — его голос томно-низкий с хрипотцой.

Если изначально Чимин планировал поговорить с Чонгуком о чувствах, зайдя издалека, просто понаблюдать за его реакцией, без ничего лишнего, то сейчас он настолько накалён со всей чередой событий, что бросает самого себя на произвол судьбы.

— Я понял это, когда представил, что буду делать так с одним человеком, — и хватает Чона двумя руками за грудки, буквально врезавшись в его губы своими, встав на носочки. 

Это должно было быть быстрое, резкое, жаркое прикосновение и отстранение, вот только младший перехватывает его рот в свои владения, проталкиваясь языком глубже, столкнувшись дёснами. Его широкие ладони опускаются на тонкую талию балеруна, сжимают крепко, после оглаживают, скользя вокруг и окольцовывают, вжав в себя. И Пак падает в этот плен, теряя равновесие от этого головокружительного страстного поцелуя. 

Такого неправильно правильного.

Они мнут губы друг друга и изгибы тел, мычат и стонут в унисон, разделяя дыхание на двоих, трутся твердеющей плотью, и первым пересекает очередную черту Чонгук, попытавшись стянуть с него верх. Чимин мешкает секунду, а затем позволяет ему это сделать, дрожащими пальцами расстегивая пуговицы его рубашки. Мокрые, холодные, голодные до касаний друг к другу, они на самом деле точно дикие, не в силах оторваться, каким-то образом полностью оголившись. И тут младший подхватывает его под ягодицами — чужие стройные ножки цепляются вокруг пояса — и, не переставая целовать, несёт его в ванную комнату. 

Пак был слишком возбужден и взбудоражен, чтобы думать или стесняться, потому просто подставляет шею под ненасытные поцелуи и укусы, закрывая глаза от блаженства. А следующее блаженство наступает, когда оба оказываются под горячей водой. По телу идут мурашки, и старший даже делает судорожный вздох. Его уже опускают на плитку душа, но не отпускают от себя, своевольно блуждая руками по нему. До момента, пока одна не останавливается на его члене. 

Чонгук дышит тяжело прямо Чимину в губы, ловя его протяженный стон от удовольствия снизу, и ускоряет движения вверх-вниз, вновь уводя его в поцелуй. Старший делает те же движения с его органом, водя по нему быстро и сильно, чтобы они вместе достигли разрядки. Но Чон добавляет ко всему прочему свои длинные пальцы, что ловко огибают упругие половинки зада, скользя внутрь дрогнувшего парня. У того искры из глаз, стон пропадает в чужой глотке, а спереди и сзади так хорошо и так хочется большего, что он постыдно двигает бёдрами, насаживаясь на пальцы. 

Ванная наполняется паром, шумом стекающей воды и пошлыми звуками поцелуев и мастурбации. Чимин проигрывает первым, изогнувшись в пояснице и задрожав, когда несколько пальцев буквально трахали его удивительно сильно и глубоко, и кончает раньше младшего. Его рука так и замирает на чужой твёрдой плоти, что тоже была близка к финишу. Блондин после нескольких секунд отдышки вдруг опускается на колени, и, несмотря на намерение младшего поднять его, уже вбирает в себя его стоящий колом член. Душ приятно бьет по позвоночнику, не мешая заглатывать, и он сам кайфует от этого процесса доставления удовольствия. Головка упирается то в стенки горла, то в щёку, когда ствол облизывают, причмокивают, возвращая обратно. И Чонгук гортанно стонет, взяв его за волосы, невольно подаваясь навстречу, за чем следует ещё один громкий стон, и рот старшего наполняется его семенем. За исключением части, стекшей по подбородку, Чимин с наслаждением всё проглатывает. 

— Это ты тоже представлял с тем человеком? — сипит парень, одним движением подняв его на ватные ноги, но обнимая, прижав к себе. 

— Д-да.

Да, будучи уже постарше, после невинных представлений о поцелуях, Чимин так постыдно, так грязно и запретно представлял, как отсасывает Чонгуку в школе. Как доводит его до пика своим языком, как после тот делает с ним то же самое. 

— А ещё что? — вновь спрашивает, склонившись к твёрдому соску, лизнув его и прикусив. 

— М-м-м, уж точно не то, сколько придётся оплачивать счёт за воду, — вдруг с ворчанием отчеканивает блондин. 

— Зануда, — другой издает смешок и выключает кран.

Кое-как вытеревшись, они быстро оказываются на кровати, где снова сливаются в чувственном поцелуе. Каждая клеточка тела Чимина пылает под прикосновением рта и рук младшего — тот играет на нем, словно на гитаре, прекрасно зная, что делать, чтобы доставить удовольствие. И вот уже стеночки мышц расширяются, вбирая в себя член, пока Чон пошло сосёт его покрасневший сосок. Блондин давится от заполненности внутри, расширив глаза и раскрыв рот в немом вскрике, а затем растворяется в ужасающе приятном наслаждении, когда Чонгук двигается плавно, ритмично, даже нежно, при этом доходя глубоко до нужной чувствительной точки. 

Когда оба ощущают приближение сладостного оргазма, то, будто сговорившись, льнут вплотную друг к другу ещё больше. Чимин цепляется за шею младшего, обнимая и утыкаясь лицом в его плечо — тот делает почти также, зарывшись в острые ключицы. Несколько глубоких смазанных толчков, и парней пробирает в приятнейшей дрожи. Они не отстраняются, продолжая так лежать в обнимку, слипнувшись кожа к коже. 

Чимин вдруг ещё сильнее обнимает его, жмурится, делает глубокий вздох, словно готовясь к своему фирменному прыжку падения вниз, при этом захватив с собой и Чонгука.

— Тем одним человеком, с которым я всё это представлял, из-за которого я понял, что мне нравятся парни… был ты, Чонгук. Им всегда был ты. И я не могу с тобой дружить, потому что… ты мне очень нравишься. Не как друг.

«Я люблю тебя».

Каждая последующая секунда тяжёлой тишины подобна зловещей пытке. Старший даже дыхание затаил, боясь лишний раз шелохнуться и напомнить о себе. Не так он себе это планировал сделать. Совершенно не так, не в согревающих тесных объятиях, при которых слышно чужое сердцебиение. Хотя сейчас он даже своё не слышит: а есть ли оно вообще, или остановилось вместе со временем? И тут Чонгук шевелится. Он… отстраняется, выпрямлять на руках, и Чимин понимает, что сейчас разобьется. 

Вот только его щеку ласково оглаживает широкая ладонь, вынуждая распахнуть шокированные глаза. Чтобы встретить просветлевшее лицо младшего, взгляд которого до безумия нежен и шелковист, как и его голос.

— Значит, той ночью ты был искренен. Это было правдой. 

И целует его.