Фотография

Солнце клонилось к закату, пробиваясь сквозь жалюзи офиса Ромы Психозиса и рисуя на столе полосы оранжевого света. В воздухе витал запах кофе, принтерной краски и усталости. Рома уже пятый час сидел над дурацким отчётом, который, казалось, не имел конца. Пальцы сводило от клавиатуры, в висках пульсировала глухая боль, плечи затекли до такой степени, что он с трудом повернул голову. Глаза слезились от монитора, а в голове стоял ровный, изматывающий гул.

Работа высасывала из него все соки, превращая в зомби, который только и мечтал о том, чтобы рухнуть лицом в подушку и забыться. Но был один нюанс — дома его ждал Данила Есинов. Его Данила. Тот, ради кого он, собственно, и вкалывал как проклятый, терпел этого идиота-начальника, бесконечные дедлайны и дурацкие совещания.

Рома бросил взгляд на телефон, лежащий рядом с клавиатурой. Экран оставался тёмным, и это начинало его раздражать. Обычно Данила уже пару раз закинул бы ему какое-нибудь дурацкое видео с котами или смешную картинку, но сегодня была тишина. Подозрительная тишина, от которой по спине бегали мурашки.

— И что ты там делаешь? — пробормотал Рома, потягиваясь и хрустя шеей.

И будто услышав его, телефон завибрировал. Уведомление от «Есина». Рома усмехнулся и потянулся к экрану. Он ожидал увидеть мем или жалобу на то, что закончился хлеб. Но то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар, а в паху мгновенно стало тесно и горячо. Кровь прилила к голове, в ушах зашумело.

На фото был Данила. Он сидел на краю их кровати, прямо напротив большого зеркала в спальне. Свет из окна падал на него мягко, подчёркивая каждую линию его стройного, гибкого тела. Футболка валялась на полу где-то рядом, и Данила прикрывал руками грудь, но сделал это так игриво и двусмысленно, что Рома мгновенно забыл про усталость. Его пальцы были чуть раздвинуты, оголяя соски — тёмные, набухшие, стоящие торчком от возбуждения — а одна рука спускалась ниже по животу, пальцы почти касались резинки свободных домашних штанов, которые сидели на нём настолько низко, что была видна линия паха.

Но главное было в лице. Данила смотрел в зеркало, а значит, и в объектив камеры, с таким томным, призывным, похотливым взглядом, что у Ромы пересохло во рту. Его губы были приоткрыты, влажные, словно он только что облизнул их, в глазах читалось откровенное, неприкрытое: «Ну где ты, мудак? Я жду тебя вообще-то».

Рома сглотнул. В горле пересохло, как в пустыне. По телу пробежала горячая, обжигающая волна, кровь прилила к лицу и к ширинке. Член болезненно дёрнулся в джинсах, упираясь в ткань, требуя немедленного освобождения и внимания.

— Сука, Есина, — прошептал он, сжимая телефон в руке так, что костяшки побелели.

Он представил, как этот маленький, наглый хулиган сейчас сидит дома, прекрасно зная, что Рома на работе, и специально дразнит его, доводит до белого каления. Эта игра была у них давно. Данила обожал выводить его из себя, заводить до предела, до дрожи в коленях, чтобы потом получить бурную, жаркую, почти звериную ночь. И сегодня, судя по всему, был именно такой день. Рома чувствовал, как ярость и похоть переплетаются в его груди в тугой, болезненный узел.

Рома посмотрел на часы. До конца рабочего дня ещё целых два часа. Два часа ада, когда он будет сидеть и думать об этом фото, представляя, как входит в эту наглую задницу, как заставляет Данилу кричать, умолять о пощаде и кончать от одного только его голоса.

Нет. Так не пойдёт.

Он резко захлопнул ноутбук, даже не сохранив отчёт, не думая о последствиях. Схватил куртку, висящую на спинке стула, и, игнорируя удивлённые и недоумённые взгляды коллег, которые не поняли, куда это он так рванул, буквально вылетел из офиса. Стул отлетел в сторону с грохотом.

— Психозис, ты куда? — крикнула ему вслед секретарша, но Рома уже был в лифте, нажимая кнопку первого этажа снова и снова, будто это могло ускорить движение кабины.

На улице он поймал такси. Водитель, пожилой мужчина, покосился на него в зеркало заднего вида. Рома сидел на заднем сиденье, сжав кулаки, тяжело дыша. Его глаза горели.

— Вызвать скорую? Выглядите… — начал было водитель.

— Домой, — отрывисто бросил Рома, называя адрес. — Быстрее, мать вашу. Жизнь зависит.

Таксист нажал на газ, и они вписались в поток. Такси ехало целую вечность. Каждая минута в пробке казалась часом, каждой секундой Рома чувствовал, как его член пульсирует в джинсах, как смазка, выделяющаяся от возбуждения, пропитывает ткань трусов. Он нервно барабанил пальцами по колену, в голове прокручивались кадры: Данила в зеркале, его кожа, его влажные губы, его взгляд. Рома снова открыл телефон и уставился на фото. Его член, и без того напряжённый до боли, дёрнулся, упираясь в ширинку. Рома представил, как входит в квартиру, как хватает этого наглого парня за волосы и швыряет лицом в матрас. Как тот будет выгибаться под ним, стонать его имя, умолять трахнуть его ещё сильнее.

— Приехали, молодой человек, — голос водителя вывел его из транса.

Рома расплатился, даже не взяв сдачу, и выскочил из машины, хлопнув дверью. Добежал до подъезда, влетел в лифт, считая секунды. Ключ в замке повернулся с громким щелчком, и дверь распахнулась.

В прихожей пахло Данилой — его дорогим гелем для душа с нотками бергамота и чем-то сладким, возможно, чаем с мёдом. Рома скинул ботинки, даже не поставив их аккуратно, и, не снимая куртки, прошёл в гостиную. Сердце колотилось где-то в горле.

Данила сидел на диване, развалившись, в одних только расстёгнутых джинсах, с телефоном в руках. Он делал вид, что увлечён игрой, но Рома видел, как он краешком глаза следит за ним. Данила был весь как натянутая струна — его грудь была обнажена, соски стояли твёрдыми пиками от возбуждения и прохладного воздуха, кожа на ключицах блестела, словно он только что нанёс лосьон. Его волосы, светлые и мягкие, растрепались, падая на глаза.

— О, уже? — притворно удивился Данила, не поднимая головы, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А я думал, ты только к полуночи…

Он не договорил. Рома не дал ему ни шанса. Он преодолел расстояние за два шага, его лицо было искажено яростью и желанием. Он выхватил телефон из рук Данилы, сжав его так, что пластик захрустел, и отшвырнул в кресло. Схватив Данилу за запястья, он с силой рванул его на себя, заставляя подняться с дивана. Данила вскрикнул от неожиданности, ударившись коленями о край дивана.

Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Рома чувствовал его дыхание — тёплое, частое, сбивчивое, с ноткой мяты. Глаза Данилы расширились, но в них читалось не испуг, а предвкушение. Он ждал этого.

— Ты знаешь, что ты делаешь? — голос Ромы сел, превратившись в низкий, хриплый, звериный рык. — Ты понимаешь, что ты сделал? Я там с ума схожу, отчёты эти долбанные, голова раскалывается, я еле держусь на ногах, а ты мне такое шлёшь? Думаешь, это смешно? Думаешь, я приду и буду с тобой целоваться? Нет, сука. Сейчас ты получишь. Ты хотел жестко? Ты получишь жестко.

Данила прикусил нижнюю губу, стараясь не улыбнуться, но в его глазах плясали бесенята. Он явно наслаждался эффектом, который произвело его фото. Его тело вибрировало от напряжения.

— Ну а что? — прошептал Данила, подавшись вперёд и коснувшись грудью груди Ромы, чувствуя, как его возбуждённый член упирается в его бедро. — Мне скучно было, Ром. А ты работаешь, работаешь. Я хотел, чтобы ты пришёл домой. Я хочу тебя. Твой член уже стоит колом? Покажи. Я хочу чувствовать его внутри себя. Трахни меня, Рома. Трахни так, чтобы я не мог ходить завтра.

— Заткнись, — прошипел Рома, и его поцелуй был грубым, почти жестоким.

Он впился в его губы, буквально вгрызаясь в них, покусывая до крови. Руки Ромы сжали запястья Данилы так, что на коже останутся синяки. Он не давал ему дышать, его язык властно ворвался в рот, исследуя каждый сантиметр, заставляя Данилу открыться шире. Поцелуй был грязным, мокрым, с отчётливым привкусом металла от прикушенной губы. Рома дышал через нос, тяжело, как загнанный зверь, чувствуя, как его член болезненно пульсирует, упираясь в ширинку.

Данила застонал ему в рот, выгибаясь навстречу. Он обожал, когда Рома был таким — грубым, нетерпеливым, почти звериным, теряющим контроль. Он знал, что это всего лишь внешнее, что за этим напором скрывается бешеная, всепоглощающая любовь, которая сносит всё на своём пути. Но сейчас он хотел именно этой звериности, этого безрассудства.

Не разрывая поцелуя, Рома толкнул Данилу назад, к спальне. Тот пятился, спотыкаясь, ударяясь спиной о стены, пока они не ввалились в комнату. Здесь, у кровати, Рома резко развернул Данилу, прижимая его лицом к прохладной стене, покрытой матовой краской. Холод обжёг кожу Данилы, и он вздрогнул, выдохнув.

Рома с силой прижал его к стене, всем своим телом, чувствуя, как ягодицы Данилы упираются в его твёрдый, пульсирующий член. Он одной рукой сжал его волосы на затылке, запрокидывая голову назад, обнажая длинную шею, и начал целовать её, кусать, оставляя багровые следы. Другой рукой он быстро, грубо расстегнул джинсы Данилы и стянул их вместе с трусами одним рывком, оголяя бледную кожу ягодиц и его напряжённый член, который уже сочился прозрачной каплей предэякулята.

— Долго ты сегодня игрался, — прошептал Рома на ухо, его голос был хриплым, дыхание обжигало кожу. — Дразнил меня. Слал мне эти грязные фотографии. Теперь ты получишь. Я тебя накажу, как следует. Я буду трахать тебя, пока ты не забудешь, как меня дразнить. Будешь умолять о пощаде, но я не остановлюсь.

Данила только выдохнул, прикрыв глаза, когда почувствовал горячие пальцы Ромы, скользнувшие по его позвоночнику, вниз, к ягодицам. Одна рука грубо сжала его член, сжимая его, поглаживая большим пальцем головку, размазывая выделяющуюся смазку. Данила дёрнул бёдрами, пытаясь прижаться к его руке, но Рома отдёрнул ладонь, с силой шлёпнув по заднице. Звонкий, хлёсткий хлопок разнёсся по комнате, заставив Данилу вскрикнуть. Кожа на ягодице мгновенно покраснела, на ней отпечаталась ладонь Ромы.

— Смирно, — рыкнул Рома, сжимая его бёдра до боли. — Двигаться без моего разрешения — накажу ещё сильнее.

Он потянулся к тумбочке, где всегда лежала смазка. Они держали её под рукой именно для таких случаев, когда терпение Ромы лопалось. Рома открыл флакон, вылил на пальцы щедрую, почти неэкономную порцию прохладного, липкого геля. Данила вздрогнул от холода, когда пальцы Ромы коснулись его ануса.

Рома не стал церемониться. Он сразу ввёл два пальца, грубо, почти без подготовки, раздвигая тугую, сопротивляющуюся мышцу. Данила вскрикнул, вцепившись пальцами в стену, но не стал просить остановиться. Он знал, что Рома знает его тело лучше, чем он сам, и что боль быстро перейдёт в наслаждение.

— Терпи, — приказал Рома, двигая пальцами внутри, растягивая анус, ища ту самую точку, которая заставляла Данилу сходить с ума. Он нашёл её быстро, надавив подушечкой пальца. Данила застонал, его колени подогнулись, но Рома удержал его, прижимая к стене.

— Вот здесь, да? — прошептал Рома, надавливая снова, заставляя Данилу выгибаться. — Тебе нравится. Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя. Скажи. Скажи, чего ты хочешь, грязная шлюха.

— Тебя! — выдохнул Данила, его голос сорвался на хриплый крик. — Хочу тебя, Рома! Хочу твой член! Войди в меня! Трахни меня, пожалуйста! Я хочу чувствовать твой член внутри! Я хочу, чтобы ты кончил в меня! Пожалуйста!

Рома усмехнулся, чувствуя, как его собственный член пульсирует от этих слов. Он резко вытащил пальцы, взял смазку и обильно смазал свой член. Он был твёрдым, как камень, головка налилась кровью, блестела, из узкой щели сочилась капля прозрачной жидкости. Рома застонал, когда его пальцы коснулись собственной кожи, настолько он был возбуждён.

— Смотри, — приказал он, схватив Данилу за волосы и заставляя его повернуть голову, чтобы тот видел зеркало шкафа, которое стояло напротив. — Смотри, как я вхожу в тебя. Я хочу, чтобы ты видел каждое моё движение.

Данила уставился в зеркало, широко раскрытыми глазами. Он видел свою раскрасневшуюся физиономию, прикушенную губу, Рому позади него, его злое, искажённое желанием лицо. А потом он увидел, как Рома приставил головку своего огромного, твёрдого члена к его растянутому, влажному входу.

Рома вошёл. Медленно, чтобы Данила чувствовал каждый миллиметр. Толстая головка раздвинула тугие стенки, вошла внутрь, и Данила закричал. В этом крике смешались боль, наслаждение и полная отдача. Он чувствовал, как его заполняют, как член Ромы входит всё глубже, касаясь простаты, распирая его изнутри.

Рома замер на секунду, позволяя Даниле привыкнуть, чувствуя, как горячие, пульсирующие стенки сжимают его член, приятно обхватывая его со всех сторон. А затем он начал двигаться.

Он вошёл до основания, упираясь яйцами в ягодицы Данилы, и начал трахать его. Жестко, грубо, быстро, без какой-либо нежности. Каждый толчок был глубоким. Он вбивался в него со всей силы, слыша, как его бёдра шлёпают по ягодицам Данилы, создавая влажный, грязный звук. Смазка, смешиваясь с потом, делала всё скользким, позволяя ему двигаться быстрее и глубже.

Данила не мог говорить, из его рта вырывались только отрывистые, сдавленные стоны. Он вцепился ногтями в стену, царапая её, его дыхание сбилось, по спине текли струйки пота. Каждое движение Ромы внутри него отдавалось во всём теле, заставляя его мозг плавиться от наслаждения.

Рома наклонился, прикусив кожу на шее Данилы, оставляя кровавый след. Он чувствовал, как Данила дрожит под ним, как его мышцы сжимаются и разжимаются вокруг его члена.

— Ты любишь это, да? — прохрипел Рома, ускоряясь, переходя на почти неистовый ритм. — Ты любишь, когда я так с тобой. Отвечай, сука!

— Люблю! — закричал Есинов, его тело выгибалось, подчиняясь каждому толчку.

Рома развернул его, не выходя, и толкнул на кровать. Данила упал на спину, раскинув ноги, позволяя Роме занять позицию сверху. Теперь Рома видел его полностью: раскрасневшееся, мокрое от пота лицо, прикушенную до крови губу, разметавшиеся по подушке волосы. Его грудь быстро вздымалась, соски стояли твёрдыми, набухшими горошинами. А ниже — его собственный член, твёрдый, влажный, ударяющийся о живот при каждом движении Ромы.

Рома перехватил ноги Данилы, закинув их себе на плечи, и начал двигаться ещё быстрее, почти неистово. Он входил в него глубоко, с силой, чувствуя, как головка его члена касается простаты Данилы при каждом толчке. Звуки, которые издавал Данила, превратились в сплошной, нечленораздельный стон. Он сжимал простыни в кулаках, выгибал спину, его глаза закатились, на глазах выступили слёзы от перенапряжения.

Рома схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Смотри на меня, — приказал он, не сбавляя темпа. — Смотри, как я трахаю тебя. Запомни это. Каждый раз, когда ты будешь дразнить меня, ты будешь получать это. И больше. Я буду брать тебя, пока ты не перестанешь соображать.

Данила смотрел на него, его зрачки расширились, застилая радужку. Он был полностью во власти Ромы.

— Я люблю тебя, — прохрипел Рома, и в его голосе, несмотря на всю его жестокость, слышалась глубокая нежность.

Данила, чувствуя, что приближается к пику, схватил Рому за волосы, притягивая его лицо к своему.

— Рома, я сейчас, — застонал он, его тело начало содрогаться в первых, мелких судорогах оргазма. — Пожалуйста, не останавливайся! Я кончаю!

— Кончи для меня, — приказал Рома, вбиваясь в него с последней, максимальной силой. — Давай, сука.

И Данила сдался. Его тело выгнулось дугой, он закричал, громко, хрипло, выплёскивая всё напряжение, которое копилось в нём весь день, всю неделю. Его член дёрнулся, и он кончил, выплёскивая струю горячей, густой, липкой спермы на свой собственный живот и грудь. Струя ударила ему на лицо, на губы, и он облизнулся, чувствуя солоноватый вкус. Внутренние мышцы его ануса сжались вокруг члена Ромы, пульсируя, сжимая его до предела, до боли.

Рома зарычал, вбившись в него ещё несколько раз, глубоких, как никогда. Он кончил следом, чувствуя, как его собственный оргазм поднимается откуда-то из глубин живота, накрывая его горячей волной. Семя, горячее, обильное, вырвалось из него, наполняя Данилу до краёв. Рома чувствовал, как оно течёт внутри, как пульсирует его член, выбрасывая одну струю за другой. Он вбился до самого основания, упираясь тазовыми костями в бёдра Данилы, и замер, чувствуя, как его оргазм сотрясает всё тело, как перед глазами темнеет от удовольствия.

Они лежали неподвижно, тяжело дыша, переплетённые, потные, грязные, счастливые. Тишина нарушалась только их сбивчивым дыханием, стуком сердца и капающей с кровати на пол смазкой. Рома чувствовал, как член медленно, с влажным звуком выскальзывает из Данилы, и как из ануса вытекает горячее семя, стекая по ягодицам на простыню.

Рома рухнул рядом, на спину, притягивая Данилу к себе. Тот, обессиленный, уткнулся носом в его плечо, обнимая дрожащими руками.

— блятт, Рома, — прошептал Данила, его голос был сорванным, хриплым, почти не слышным. — Это было… это было невероятно. Я люблю тебя. 

Рома поцеловал его в мокрый висок, прижимая к себе ещё крепче.

— Я тоже. Безумно, — ответил он, чувствуя, как адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя только лёгкую дрожь и усталость. — Но ты меня доконаешь когда-нибудь. У меня сердце остановится прямо на рабочем месте, когда я увижу твою фотку.

Есинов рассмеялся, но в голосе его чувствовалась глубокая, сонная усталость.

— Но ты же приходишь домой быстрее, — пробормотал он, уже проваливаясь в сон.

— Прихожу, — согласился Психозис, укрывая их обоих одеялом, несмотря на липкий пот. — Потому что ты мой. И я готов вкалывать как проклятый, терпеть любого идиота-начальника, лишь бы возвращаться к тебе. Но завтра, если ты повторишь, я не остановлюсь, пока ты не потеряешь сознание. Я буду брать тебя всю ночь, пока ты не перестанешь дышать.

— Договорились, — прошептал Данила, уже почти не слыша его.

Рома лежал, глядя в потолок, чувствуя, как медленно бьётся сердце Данилы у его груди. Усталость навалилась на него с новой силой, но на этот раз она была приятной, умиротворяющей, заслуженной. Он знал, что завтра снова уйдёт на работу, снова будет сидеть над этими дурацкими отчётами, снова будет терпеть. Но вечером он вернётся в эту комнату, к этому человеку. И всё повторится снова. Потому что это была их игра. Их безумная, страстная, грязная, жестокая и прекрасная любовь, ради которой стоило жить.