Форнарина

С того самого момента, как Мерси узнала, что Вольпе рисует, она тайно желала, чтобы он ее нарисовал. Она думала, что это произойдет еще на канадской кленоварне, но…

Она знала, что Вольпе всегда наблюдал за ней, и потому старалась незаметно принять особо подходящую позу. То она жеманно поправит выбившуюся из строгих волн прядь. То приспустит с оголенных плеч боа из страусиных перьев. То покрутит на запястье подаренный им браслет. То почти вызывающе закинет ногу на ногу, нарочито шелестя переливающимися пайетками и размахивая бокалом с шампанским. Глубокие синие глаза омывали ее восхищением и желанием… Но ничего! Даже ни единого эскиза!

— Мерси, прошу, будьте осторожны, — неизменно бормотал он перед каждой встречей, на которую ее брал Монклер.

— Я всегда осторожна, — набросив на лицо самую очаровательную из своих улыбок, певуче отвечала она.

Она знала, что лжет. Он тоже это знал. Но больно от этого было только одному.

Да, она видела, как в такие моменты его пальцы едва заметно двигались, словно чертя невидимую линию, — или так хотелось верить Мерси, — но затем сразу же сжимались в кулак.

Она смогла успокоить себя тем, что, возможно, он вообще не рисовал людей. Так… Только цветы да испускающие выхлопные газы автомобили на фоне гудящих улиц. Но не портреты. Не тут-то было!

Сперва ей попался детализированный портрет Монклера на его столе — а он точно себя не рисовал! Затем она заприметила слегка небрежный, явно сделанный на скорую руку, карандашный набросок стоящей у микрофона Сабрины. Но ее-то, Мерси, опять не было!

Раз за разом пересекая улицу, пропахшую бензином и наполненную эхом спрятанного по подвалам виски, она почти завидовала Сабрине. Ту-то он нарисовал! А с ней-то что не так? Может, носик слишком вздернут? Или брови недостаточно выщипаны, чтобы придать лицу этот дерзкий, вызывающий образ? Или пухлые губы совсем не походят на ярко-алый бантик?..

Он говорил, что он ее недостоин. Что ей не стоит связывать свою «совсем еще юную жизнь» — можно подумать, он был намного старше! — с его. Хм. Теперь она думала, что, может, это все были лишь отговорки, а на деле это она все это время была недостойна его?..

Гадать можно было бесконечно, но истина оставалась очевидной: Вольпе ее не рисовал. Никогда. Пора было бы про это забыть, но, осматривая очередной и на первый взгляд непримечательный домик-кленоварню, она почему-то никак не забывала.

— Вы все еще можете переехать в Канаду, — услышала она его тихий голос.

— Мне неплохо и в Чикаго, — упрямо повторила она.

А что еще она могла сказать? Пока живы убийцы ее отца, она не собиралась никуда переезжать. Заметив, что по лицу Вольпе пробежала тень, она задумчиво произнесла:

— Впрочем…

Но не продолжила — держала интригу. Ей нравилось, когда Вольпе не сводил с нее глаз — словно она была его самой желанной мишенью. Нарочно растягивая время, она медленно произнесла:

— …я могла бы подумать об Италии…

Она заметила, как его спина выпрямилась, а широкие плечи напряглись.

— Там чудесно, — наконец отозвался он, смотря куда угодно, но не на нее. — Солнце, море… И лимоны растут почти повсюду и их так много, что они грозятся обломить ветки, на которых растут. Вам бы там понравилось.

Лимоны… Мерси готова была поклясться, что их он тоже рисовал. И тех, кто эти лимоны собирал! Но не ее!

— А вы? — Она стряхнула с плеча невидимую пыликну. — Вы… составите мне компанию? Уверена, лучше вас никто не сможет провести для меня экскурсию.

На его лице отразился целый калейдоскоп чувств: надежда, неверие, радость, отрицание и… печаль. Но затем все они слились в почти дежурную улыбку.

— Мне… — Он тяжело сглотнул. — Я уже не смогу туда вернуться. Никогда. Но вы…

Она злобно перебила его:

— Тогда Италия мне не нужна!

Она отвернулась к стенке, чтобы только не видеть его. Чтобы не дать предательским слезам показаться в уголках глаз.

— Мерси…

Она почти не услышала приближающиеся шаги — ее всегда поражала его способность двигаться абсолютно бесшумно — но ощутила, как внушительная ладонь легла на ее плечо, сразу же согревая своим теплом. Мерси не сбросила ее, хотя могла. Должна была. Но это был Вольпе, и это была она.

— Не сердитесь на меня, — попросил он, и она уловила окутавший его запах осеннего ливня и выкуренной сигареты. — Вам же будет лучше, если вы сбережете свое сердце вдали от меня.

— Кто я для вас? — бросила она через силу. — Вы обращаетесь со мной, как с драгоценностью на витрине, которой любуются, но так и не решаются взять себе.

— Вы — самое прекрасное создание, которое когда-либо ступало по этой земле.

«Но недостаточно прекрасная, чтобы стать вашей музой», — подумала она с горечью. Звенящая честность в его голосе отрезвляла, обезоруживала, стирала границы, запреты.

Она была так раздосадована, что готова была заявить ему об этом открыто. Но в следующую же секунду настежь распахнулась дверь, впустив в комнату сквозняк. Вольпе развернулся, она вслед за ним.

Выстрел!

Второй!

Мерси даже не успела понять, что произошло, не успела рассмотреть, кто именно посмел нарушить их уединение, — Вольпе в мгновение ока закрыл ее собой, а укрытия надежней было не придумать. И уже следующее, что она слышит, это как грузное, неповоротливое тело незнакомого гангстера замертво падает на деревянный пол — резвая пуля вошла аккурат промеж глаз.

Вольпе медленно отпустил вытянутую руку, в которой он твердо сжимал пистолет.

— Вы… — Он прочистил горло. — Как вы?

— Со мной все в порядке. А вы?

Он едва заметно кивнул и сделал было шаг в сторону тела, как вдруг едва не оступился на ровном месте.

— Вольпе! — Мерси тут же подпрыгнула к нему, почти не помня себя. — Вы ранены?

«Выстрела же было два! Два!»

Она положила обе ладони на его грудь — там, где под твидовым пальто гулко билось его сердце. И там, где возле плеча теперь зияла дыра.

— Я посмотрю, — горячо объявила она.

Его свободная рука легла на ее запястье.

— Не надо.

Его голос звучал непривычно слабо, зато тело стало тяжелей — кажется, что теперь он стоял лишь благодаря ей.

— Я должна вас осмотреть, — настаивала она, не давая даже малейшего шанса отказаться от своей помощи. В тот момент она была уверена, что достанет его даже с того света, если это будет необходимо.

— Вы не понимаете, — почти взмолился он, крепче сжимая ее ладонь. Его дыхания не хватало. — Со мной все будет в порядке, но…

Против воли он начал оседать на землю, и Мерси предприняла все силы, чтобы он не упал, а сел мягко. Его длинные ноги достали почти до кровати и комната сразу показалась такой маленькой, тесной. Мерси сняла его кепку и принялась расстегивать пальто. О, Господь свидетель, вовсе не при таких обстоятельствах она фантазировала об этом! Вольпе все еще упрямо держал отворот пальто, пронзая ее синевой своих глаз.

— Не надо, Мерси, дайте мне время, и все буд…

— Молчите, — приказала она, начиная сердиться. Все нервы!

Он был вынужден сдаться. За ним сдалось и пальто, которое он проводил на ковер долгим, особенно задумчивым взглядом. Ее хрупкие пальцы лихорадочно забегали по его белой майке и предплечью, ища причину его страданий.

Да где же?!

— Я не вижу, не вижу…

— Мерси. — Даже не видя его, она слышала, как теплеет его голос. — Я не зря пытаюсь вас убедить, что все хорошо.

— Как оно может быть хорошо! — воскликнула она. — В вас стреляли!

— И кажется, вы меня спасли. Как всегда.

— О, не говорите глупостей! — Ее голос дрожал, так дрожал! — Как я могла вас спасти? Боже, надо чем-то перевязать!

Она бросилась к его пальто, понятия не имея, что хотела в нем отыскать. Бинты? Пластыри? Нащупала что-то во внутреннем кармане.

— Мерси, пожалуйста…

Она проигнорировала его. Запустила пальцы под подкладку и извлекла… маленькую записную книжку в кожаном переплете. И ахнула, когда увидела застрявший в ней свинцовый шарик.

Пуля!

— Это что же… — В голове медленно выстраивалась цепь событий. — Она что…

— Не дошла до сердца. — Вольпе кивнул, чуть поморщившись. — Но силу ее удара я все равно почувствовал. Надеюсь, что она не осмелилась осквернить и это.

Мерси как во сне раскрыла книжку, и ей пришлось ахнуть вновь.

На каждой странице, чудом не задетыми пулей, в каждом уголке, она увидела… себя. В рабочей форме. В вечернем платье. Не выспавшаяся и отдохнувшая. Грустная и счастливая. Бесконечно милая и чертовски сексапильная. Полностью одетая и практически обнаженная. От того, сколько же ее было, кружилась голова.

— Вольпе… — В комнате было тихо, лишь страницы, одна за другой, шелестели в этой тишине. — Так вы все же рисовали меня…

— Я всегда знал, что если начну рисовать вас, то уже не смогу остановиться. Как видите, в этом я не ошибься. — На его побледневшем лице проступил румянец вперемешку с виной. О, виноват он был лишь в том, что не признался ей раньше! — А когда начал, уже не смог вас отпустить.

И он спрятал ее в самом надежном месте — у самого сердца. И именно это его сегодня спасло. Невзрачная записная книжка и чистая любовь к ней, к Мерси. Она была его единственным проблеском надежды, лучом света в промозглом, сером Чикаго.

— Как мне теперь вымолить ваше прощение? — спросил он так, будто уже смирился с предстоящим наказанием.

— Как? — Мерси взглянула на него, словно не верила в то, что этот мужчина всегда принадлежал ей. — Во-первых… Вы нарисуете мой портрет. А лучше несколько. Только я вам буду позировать. А во-вторых… Хоть раз в жизни просто промолчите.

И ее губы, полные отголоска страха за него и счастья взаимности, накрыли его, не желая больше когда-либо отпускать.