«Фонарь желаний»

часть 5

Более безобидного желания Флинс за свои несколько сотен лет и не слышал. Был бы он в обличии человека, Иллуги считал бы с лица джинна неподдельную озадаченность. Интерес и любопытство человека к его происхождению вполне объяснимы, но вот чтобы тратить на это ценное желание... Флинс с подобным сталкивается впервые. Может ещё не поздно переубедить?

— Я уже говорил, что деньги и власть меня не интересуют, — упрямо вторит ему Иллуги.

— Может есть что-нибудь ещё, кроме интереса ко мне?

Иллуги прищуривается, умалчивая о новых подозрениях. Что же такого скрывает этот говорящий фонарь? Сначала настаивает на желании, а теперь ему это желание не нравится. Не много ли у говорящего фонаря вольности?

— Ты не запрещал спрашивать о тебе. Исполни моё желание.

С такими доводами и не поспоришь. Флинс вновь затихает. Протяжный вздох обрывает молчание, и фонарь подлетает к Иллуги на расстояние вытянутой руки.

— Как пожелаете, мой господин.

Голос джинна резко преломляется зловещим эхом, и перед глазами Иллуги в миг искрится лазурное пламя. Всполохи полупрозрачной дымкой окружают фонарь, и огонь слепит так ярко, что приходится зажмуриться. Голову кружит неожиданная невесомость. Мутная пелена из переливающихся светлых и тёмных пятен, ни на что не похожие звуки лишь отдалённо напоминают потрескивание и шум огня с тончайшим звоном мерцающих звёзд. Своё тело ощущается Иллуги лёгкой пушинкой, но оно не слушается. Даже пальцем не пошевелить. В мгновение накрывает тьма.

Ноги Иллуги чувствуют опору не сразу, устоять на месте удаётся с трудом. Голову не перестаёт кружить, и как же хочется ему прочесать язык бранью. Что с ним сотворил джинн и где Иллуги находится остаётся только гадать.

Всё вокруг застлано мраком. Ни людей, ни джинна, ничего. Сон или искажённая реальность? Место напоминало ночную пустыню, когда небо затягивало чёрными тучами, не давая пробиться свету звёзд и луны. 

За спиной слышится хруст шагов. Быстрый, семенящий бег кого-то маленького. Иллуги замирает, вслушиваясь в очень тихие звуки завывающего ветра и едва уловимый детский смех. Только когда к лицу прилипает первая снежинка и в спину дует холодом, взгляд проясняется, а брови приподнимаются от удивления. Он медленно поворачивается. И необъяснимым чудом оказывается перед созданной иллюзией краёв вечной стужи.

Ни лиц, ни формы, только размытые тени с детскими голосами, их речь Иллуги не разобрать. Резвились на снежных холмах, играли в снежки, катались на санках и бегали друг за другом. Отчасти знакомые края, до лёгкого трепета завораживающий вид.

— Для многих детство было самой счастливой порой в жизни.

Голос джинна за спиной Иллуги заставил вздрогнуть. Но не обернуться. Иллуги не хотелось потерять из виду самый чёткий силуэт. Из всей детворы заметным был тот, чью тень окантовывало мягкое сияние, переливающееся голубым и синим. Что-то подсказывало Иллуги наблюдать именно за ним.

— Самой яркой, но и такой же быстротечной, — продолжил Флинс, и вслед за его рассказом менялись иллюзии.

Особняк, двое взрослых по обе стороны от маленькой фигуры, заснеженные сады с сияющими бабочками, хрустальными цветами в стеклянной оранжерее, невиданной высоты белокаменный дворец и подросший юноша, склонившийся в почтительном поклоне перед ледяным троном. Чужие воспоминания мелькали перед Иллуги секундными вспышками. И также стремительно угасали.

Иллюзия медленно растворилась в темноте, но за ней появилась новая. К ней Иллуги шагнул без колебаний, проходя сквозь обесцветшую дымку прошлого.

Воспоминания Флинса потёртые временем, нечёткие и тихие. С каждым меняющимся видом чужие голоса шептали ему историю:

«преданный его величеству... царю»

«награждённый милостью»

«поклявшийся на собственной жизни... во имя великого монарха»

«погибший и забытый веками верный слуга»

Иллуги едва успевал ловить иллюзии взглядом, но история Флинса начала складываться и противоречить тому, с чем столкнулся Иллуги на самом деле. Джинн обнажил перед ним свою жизнь, потерянную жизнь, с которой ныне нет у него ничего общего, кроме воспоминаний.

— Ты был обычным человеком, но как же тогда.., — впервые за всё это время заговорил Иллуги, чувствуя как пересохло в горле. — Как же ты стал джинном?

В этом пространстве перед Иллуги не мелькал фонарь. Только голос был его проводником. А редкие касания к плечам и спине казались надуманными. От перевозбуждения и волнения и не такое почудиться могло.

На вопрос джинн отвечает не сразу. Может тоже засмотрелся на иллюзию? Иллуги вовремя замечает новую чёрную тень и хмурится. От неё змеями ползёт дымка, вслед за Флинсом из прошлого.

Иллюзия трескается на осколки и рассыпается, тут же исчезая в темноте. Босыми ногами Иллуги впервые чувствует холод и слышит хруст снега. Стоит он теперь не поодаль от чужого воспоминания, а прямо на поле боя. Утопают в снегу обездвиженные тела. Скрежет стали, крики со всех сторон, и лишь всполохи синего и красного пламени освещают кровавую бойню. Иллуги замечает знакомую фигуру, единственную подсвеченную синим светом. Ему вновь не разглядеть лица. Нет чёткости в этом силуэте.

— У любого колдовства есть свой исток, от которого питается сила, зарождая нечто новое. Сам того не зная, я встретил человека со злым умыслом, из-за которого погибло много людей. В том числе и я.

Меч противника безжалостно пронзает тень Флинса насквозь, и Иллуги вздрагивает, необдуманно шагнув вперёд. Удар в спину приходится смертельным. Его рассказчик падает на колени, из руки со звоном выскользает меч, и тело охватывает собственное пламя, бесследно исчезая.

— Идеально спланированная жатва против тех, кто мог противостоять надвигающейся беде. Погибли практически все, кто владел особой силой пламени. И память их была осквернена.

Ещё одно откровение пронзило скребущую в душе жалость. От мелькнувшей иллюзии могилы с надгробием кольнуло сердце. На сером камне не было даже имени. Не говоря уже о самом заброшенном кладбище. Напротив могилы вновь появился жуткий силуэт. Шепчущий под нос заклинание, пробуждающий душу покойного. Его слабый огонь.

У Иллуги язык не поворачивается спросить про то, что видят собственные глаза. Но Флинс покорно продолжает историю с пугающим безразличием:

— Мою душу заточили в пламя, чтобы служить первому хозяину, людской ненасытности. Без права свободы. Только у любой магии есть предел, и не каждая душа покорна.

Следующие иллюзии сменяют друг друга быстрее прошлых. Иллуги с трудом цепляется за мимолётные воспоминания, но они сливаются в одно большое пятно. Иллуги нарекает все жуткие деяния рабством. В сравнении с ним попытки джинна воспротивится меркнут, как слабые искры от костра. Но появляются они вновь и вновь.

— Джинны из снежных краёв никогда не подчинялись в угоду хозяину, если за душой хозяина не было человечности. Желание можно извернуть против просящего, чем по началу грешил и я.

Силуэты людей возникали рядом с Иллуги со всех сторон и исчезли до того, как появлялись новые. Их точно оказалось больше десятка, Иллуги сбился на дюжине, когда невольно задержал взгляд на последней тени. Силуэт мужчины почему-то стоял в стороне и мерцал очень слабым голубым цветом.

— Сколько их было? — произносит Иллуги, проглатывая сухой ком.

— Достаточно, чтобы потерять счёт.

С каждым следующим словом Флинса иллюзия теряла чёткие границы. За фразу об искажении желания Иллуги стоило зацепиться. Джинн принял его прошение слишком буквально, хотя хватило бы и простой истории на словах.

— Обида. Гнев. Ненависть к людям. И страх. В первые годы своего заточения эти эмоции невозможно контролировать.

Ноги сами ведут Иллуги сквозь чужое воспоминание, сквозь тени чужого прошлого, сквозь многовековую историю с началом, но без конца.

Иллуги вновь чувствует касание к плечу. Но на этот раз настолько отчётливо, что мерещится не только тепло чужой ладони, но и присутствие высокого мужчины за спиной. Внимательный, испытывающий взгляд прожигает макушку, и сам он плотной тенью нависает над Иллуги. Тело словно по его немому приказу каменеет. Голову Иллуги не повернуть, и пальцем не пошевелить. Специально ли это? Определённо. Голос Флинса шепчет ему на ухо неожиданно мягко:

— Засыпать и пробуждаться. Вновь и вновь, из одних рук в другие. Желание за желанием вело к необратимому. К подчинению.

Иллуги на секунду мерещится, что руки его сковали тяжёлые кандалы. Запястья ожалил мертвецкий холод. И тут же исчез, как исчезло и прикосновение джинна. 

Осталось только трепещущее эхо, с холодом вторящее:

— Почему же моей душе уготована такая учесть?

В один миг все силуэты испарились, по воле джинна распалась последняя иллюзия, оставив Иллуги на бескрайней пустынной земле. Настолько пусто, темно и одиноко. Ничего не осталось на сердце Флинса. Ничего, что раньше могло заполнить эту глубокую пропасть.

Иллуги на его вопрос ответить не в силах. Только в мыслях крутится: жестокая несправедливость. Иллуги слышит слабый выдох где-то с высоты этого искажённого пространства.

— Прошли века, Иллуги. Со временем настигло смирение. И понимание, что это могло произойти с кем угодно. Мне просто не повезло.

От горчащего осадка Иллуги долго не сможет избавиться. Его вытягивает из морока также внезапно, как и затянуло, насильно заставляя распахнуть глаза и мелкой дрожью ловить ртом воздух.

Холодный пот стекает по вискам. Он всё ещё в своём шатре, на небе тьма, звёзды и присущая пустыне тишина. Иллуги привстаёт с постели и оборачивается, чтобы позвать Флинса. Но в фонаре горит простое рыжее пламя.

Если он задумал проучить Иллуги за "неугодное" желание, то получилось у него очень хорошо. Заснуть у босса наёмников этой ночью не выйдет. И вновь из-за джинна. Иллуги смотрит в потолок пустым взглядом. А надоедливая мысль назойливо шепчет ему голосом Флинса:

«Первое желание исполнено»