Фирмовые штаны 

На тучу надо было ехать с утра.

Митька вставал в пять, чтобы в полшестого пнуть Кичу и Сивого, эти тюфяки нипочем не проснутся сами, Кича четыре будильника не слышит, к третьему уроку вечно приходит, прыг на велики — без пятнадцати шесть на Электродепо, собака, локти пошире, иначе дышать колхозным потом, самосадом и рассадой. «Кузьмичи, — хмыкал Сивый, притащив с фанатского сектора презрительное прозвище работных мужичков, — ботва». 

В шесть с россыпью они вываливались на Шувакише, там уже ворочалась туча: на картонках, газетах, редких кусках клеенки лежали шмотки, плакаты, надраенные водопроводные краны и царские монеты, черти каслинского литья, снопы вареных джинсов, редкие кроссовки, книжки, перевязанные бельевой веревкой, на проводах болтались платья и блузы, торговали галошами и сапогами, из-под полы толкали пластинки на костях — так называлось палево, закатанное на рентгеновские снимки. 

Туча цвела и гудела.

Митька ездил сюда за своим интересом, Сивый и Кича — чисто глаза сложить. Митька привозил их, как прикрытие, оставлял восхищаться диковинами, а сам исчезал в толпе. Сивый и Кича бродили по туче как в музее.

Митька, тем временем, делал шахер-махер. Этот тип — Кафельщик нашел его прошлым летом. Как нашел, Король Митьку ему сосватал. Сидели в гараже, пацаны постарше пили разбодяженные «Три топора», мелкоте иногда давали пригубить, смолили «Приму», давили нарды. Дверь гаража протяжно заныла, в щель ринулось лето, и в тепле этом и ясности, воздвигся Король — пацан вообще не местный, но известный и уважаемый. С Митькой он имел общий интерес к филателии, долгое время приходил на субботние встречи в школу, менялся неистово, мог раздобыть редкие марки, слыл знатоком и украшением клуба, пока его оттуда не погнали.

«Гуттен морген, — милостиво кивнул Король, пацаны выразили ему наше вам, кому-то Король протянул свою вялую ладонь — такой сильный на вид, его рука была холодной и влажной как кусок теста. Митька отвлекся от доски. Сюда он ходил только ради нардов. Король приметил его и лучезарно улыбнулся. Умел же фиксами светить. — Май либе друг! Дмитрий!»

Митька не сразу сообразил, что это ему, смотрел, щурясь, против света. Король подвинулся, и в гараж следом воткнулся парень, повыше, более сутулый, с яростными глазами, точно каждую секунду готов был сунуть в зубы, любому, чо вылупился, ну?!

«Майн готт, камрады, — все смотрели на Короля, кто цирк не любит? — Секунду вашего драгоценного внимания. Кто хочет гульденов? Есть ли в этой дыре свободные и честные флибустьеры...»

«Чо?» — переспросил Костыль, и Король снизошел, под Костылем ходил весь детсад, Костылю можно и разжевать.

«Пираты! Разбойники! Люди с широкими помыслами и большими возможностями. В твоем случае, глубокоуважаемый Костыль, люди, способные незаметно получить товар и доставить его по назначению».

«А чо грабить?» — Костыль услышал разбойники, Костыль представил себе мелюзгу, которая толпой набросилась на взрослого и метелит его. Фантазия живо сдала ему расклад: детская комната, родоки, хнычущие малолетки, Костыль, Костыль, Костыль — то, что его сольют, Костыль не сомневался, а заезжать на малолетку повторно — не спешил.

«Не надо грабить, — подал голос сутулый и шагнул под лампочку, — фирму надо распедалить. Честная фарцуха».

Гараж притих. В своем углу шевельнулся Таджик, сдвинул очки на кончик носа и отложил книгу, которую безотрывно читал при свете настольной лампы.

«Ты кто? — спросил Таджик. — Что за фирма?»

«Это Кафельщик, — Король подшагнул, танцуя, и опять оказался спереди гостя. — Наш Колумб. Васко да Гама. Афанасий Никитин».

«Король», — велел Таджик, и Король так же ловко утанцевал за Кафельщика.

«У меня этикетки», — сказал Кафельщик, вынул полиэтиленовый сверток из кармана и бросил его на доску. 

«Дмитрий, — попросил Король, — данке шон».

Митька развернул. Высыпал на стол. В гараже будто радуга засияла.

«На выход», — велел из своего угла Таджик. Митька такое уже видал. Однажды. Лоскут не больше ногтя. А тут, ух! Когда Митька попытался выйти, Король цапнул его за куртку и отжал к стене.

«Ты тут», — подмигнул он Митьке, поэтому весь разговор слышал.

Схема у них была отлаженная: Кафельщик двигался по туче медленно, подолгу застывал у вареных джинс, олимпиек и кофточек, со вкусом спорил, выдавая знатока, нередко покупал, неизменно вешая на сгиб локтя. Король барражировал поодаль — слово это: «барражирование» повторил для Митьки несколько раз и растолковал: так истребители сопровождают крупные бомбардировщики, чтобы молниеносно ответить на любую угрозу, но туча была незлобива и на жуликов не посягала. Не сразу, не с первого раза Митька разглядел других завсегдатаев гаража, тут и там они всплывали, голодные рыбы, перекидывались парой слов с Королем и вновь уходили на дно. Чем дольше Митька изучал тучу, тем более сложной и слаженной она ему казалась. Сам он в схеме был непоследней деталью, потому что ходил к истукану — так он про себя назвал этого человека. Иногда Кафельщик делался задумчив, прикуривал, стоял, запрокинув голову в небо, выпускал длинные дымы в небо. Если при этом чесал нос, означало это: «Примерзли и не отсвечиваем». Митька несколько раз осматривал все вокруг, но никакой угрозы не чуял. Если Кафельщик тер шею, Митька отходил к истукану и без спросу доставал из правого — правого! именно правого! — глубокого кармана плаща этикетку. Она лежала там одна, обернутая двумя слоями суконной тряпки, сколотая невидимками. Истукан тоже не стоял на месте, но ни к каким товарам отдельной любви не питал, глазел, что-то покупал, комкал и прятал в зеленом колобке. Еще истукан вздыхал. Митьке никак не удавалось поймать его взгляд, всегда он уклонялся, отскакивал. 

Над тучей сгустились настоящие, толстобрюхие тучи.

«Щас повалит», — сказала старуха, закинула краем клеенки значки, возле которых Митька терся, изображая вялый интерес. Бам — увесисто клюнула в плечо первая капля. Бам! Бам! — зазвенело о перевернутый таз. Люди разбегались как из-под обстрела. Ударило басовито и плотно, дождь пал стеной, и Митька вмиг вымок до нитки. 

Но с места не сдвинулся. 

Потому что истукан, за которым ему велел следить Кафельщик, никуда не бежал. Он вообще сегодня вел себя странно, этот человек, стоял, вжав голову в плечи, по локти запихал руки в карманы и не шевелился. По спине, бокам его стекал дождь и делал что-то непоправимое. Будто был истукан обмазан грязью, а дождь размывал ее, а вместе с нею пробивал и следующий, акварельный слой.

Бам! Бам! — лупили огромные камни. истукан вздрагивал, но не прятался. Только сильнее сутулился, точно в скрюченности своей искал силу.

Бам! Бам! — барабанили капли, отлетая от истукана, как искры из-под молота.

Митька охнул: это не искры.

Человек светился изнутри!

Охнула старуха, дрогнул зонтик, под которым она пряталась, стон прошел по всей ближней туче, шуршали клеенки, скрипели картонки, ненадолго спрятавшие под собой людей. Не один Митька видел чудо, сотни пар глаз следили за ним.

Король? Кафельщик? — дернулся Митька, но толпа заштриховала их до полной неразличимости. Сотни темных силуэтов, трясущаяся бахрома рук, белые пятна лиц.

Истукан тоже растерялся, Митька видел, как дрожит, теряется его странное лицо, истукан всхлипывал, свет пробивался сквозь одежду ломкими, пульсирующими лучами.

«Каааааалеб!» — закричал истукан, раскинул руки и вырос будто бы в три раза, и вверх, и вширь разом, из распростертых его объятий вырвался свет, и туча лопнула, кинулась ему навстречу, потому что Митьке было тринадцать, а прочим ходокам и барыгам, хозяйками и молодцам, мужикам и детям, случайным гостям тучи и завсегдатаям, вместе было много сотен лет, и они никогда не видел столько цвета.

«Кто он был такой, — от испуга Митька походил на хорька, зубы его стучали о эмалированный борт кружки, выдавая знатное ча-ча-ча, а сержант Хворостов все подливал ему чаю из гнутого электрочайника, — Шпион?»

«Та ни, — отмахивался Хворостов, но в уголках глаз пряталась тень, и Митька знал, что про Короля, гараж и Таджика трепать не стоит, — барыга залетный».

«А что это?»

«Нашивки? Та то этикетки», — махал ластой глупый тюлень Хворостов, но Митька видел — притворяется, и Хворостов бросал игру, садился на край стола и уже серьезно говорил:

«Ты лишнего не трепи. Дело серьезное. В Москву его забрали. Там разберутся».

И Митька знал, разберутся, грыз сахар, ел Хворостовские бутерброды с жирными кусками колбасы, еще пил чай и, только почуяв, что грязь, вопли и удары, так похожие на ритм африканских барабанов — том-том-том! — из «Вокруг света» его отпустили, ребра его уже не чуют ударов, сердце его стучит размеренно и послушно, ну, еще кружку, еще бутерброд.

У подъезда Митьку ждал Король.

«Идем», — сказал без привычного шутовстсва. Зашли глубоко в акацию, Король показал — ныряем, присели на корточки, Король накрыл их палаткой из своего пижонского кителя, в палатке было весело и душно.

«Чего там? — мотнул головой Король, — только не бреши».

«Спрашивали», — пожал Митька плечами.

«А ты?»

«Не».

«Точно?»

«Зуб даю».

Зуб Королю был не нужен, он раздумчиво постучал наборной ручкой по своим острым, ни грамма не шутовским зубам, и Митька вдруг увидел, что это финка. Дернулся и упал на задницу. Король прыгнул сверху, придавил руки коленями, а китель опять накинул сверху. Склонился к самому Митькиному лицу, и тому показалось, что у Короля светятся глаза.

«Я вам верю, —задыхаясь, сказал Король и рассмеялся, — минхерц».

Подскочил и за руку вздернул Митьку на ноги.

«Аксессуар!» — выщелкнул лезвие, и оказалось, что вовсе не финка у Короля, а расческа, которой он ловко навел пробор.

Они стояли и смотрели друг на друга. Свет в глазах Короля метался, как пламя свечи на сквозняке.

«Точно ничего?» — Король смотрел в сторону. Там мальчишки катили надутую шину. Купаться что ли пошли? Так холодно. 

«Точно», — осип Митька. Король кивнул и, покачиваясь, как в танце, поплыл в серое молоко вечера. И тут черт за язык дернул.

«А кто такой Калеб?»

Шорох, свист, мокрая земля под спиной, Митька вновь оказался под кителем Короля, а тот, бешено раздувая ноздри, скалился над ним.

«Щенок, — цедил Король, — смеяться вздумал? Смеяться?» — и в руке Короля была не расческа, Митька скорее услышал, как лезвие режет воздух, смерть пищала, как комар, неуклонная, неумолимая, приближаясь.

Бам! — ударил дождь. Бам! Бам!

И Король, рассыпаясь, упал на Митьку. Придавил его свергнутым величием.

Митька вынырнул из-под кителя, разевая рот, забарахтал руками и увидел: Хворостов стрелял с колена, стоял, как по учебнику, положив руку с пистолетом на сгиб локтя. Позади, восторженно раскрыв рты, стояли мальчишки с надутой камерой.

Второй раз за день сидел Митька в комнате сержанта Хворостова, только было здесь теперь не продохнуть от людей в погонах. 

«Да банда это! Двух подельников взяли, главный утек», — весело кричал молоденький, усы еле-еле пробились на верхней губе, а уже лейтенант.

«Взяли, — вполголоса говорил Хворостов смуглому капитану, тот курил одну за другой, рта не раскрывал и только кивал, — и Таджика, в гараже его много любопытных вещей». «Кафельщик?» — переспрашивал еще один лейтенант, пожилой, сухой и строгий, с добрыми карими глазами, кивал и что-то втолковывал в телефонную трубку.

Митька сидел, по уши закутанный в полосатое казенное одеяло. На столе перед ним стояли две вскрытые консервы, вкусно пахло табаком и хлебом. Зашла девушка, принесла молока в пакете и пакет с пряниками.

И вдруг разом все замолчали.

Митька плакал. Митька испугался. Митька понял, как глубоко заглянул он сегодня.

Потом взял шпроту и начал жевать.

«Купи фирмовые штаны, — канючил Фред, — купи, купи. Купи, купи».

Митьке эти стоны осторчертели. Фреду исполнилось шесть, а туда же. Мама смеялась, отец разводил руками.

«Купи, купи!» — рыдал Фред. 

«Дурацкое какое имя, — думал Митька, ковыряясь в шкафу, — Федька он, Федор».

Но брат в школе подцепил эту заразу, теперь там все были Майки и Джоны. Митька отыскал, что хотел, в самом низу, спрятал в хоккейном коньке.

«На, — сказал он и припечатал братца этикеткой, отнял ладонь, и комнату, обычную советскую комнату, сто семь оттенков серого и коричневого, забросало десятком солнечных зайчиков, точно зажглось посредине доброе солнце, расцвели краски, и Митька вспомнил, как тогда летом, три года назад, сиял человек под дождем, как рвали его простые черно-белые люди, как мир на секунды сделался настоящим, а после растворился в грязи и шуме Шувакишской тучи, вспомнил твердые, будто стальные, но добрые руки майора, когда он положил их Митьке на плечи и сказал, ни капли не рисуясь: «И помни, малыш, тебе благодарны не только мы, тебе благодарен Советский Союз. Ты людей спас. Большую беду отвел».

«Какую?» — прошептал Митька.

«Нельзя нам в цвет верить», — серьезно сказал майор и рук не отнял.

«Почему?»

«Гниль от нее капиталистическая».

«А галстук?» — Митька вспомнил, как посвящали его в пионеры, яркий всполох огня на груди. Вспомнил, как истукан лежал на земле, растоптанные, разорванный в клочья, но живой. Из кулака его торчал как раз пионерский галстук. И зачем только истукан его купил?

«Галстук и знамя — Ильича пламя, — одновременно все в комнате вскинули руки в салюте и стояли так, красивые, строгие, — поэтому и не выносят их из красной комнаты».

«Потому и показал нам иностранца», — сказал пожилой лейтенант.

«Понимаю», — сглотнул Митька.

«Я тебе стрекозу дам, — майор оглянулся на Хворостова, тот пожал плечами: ну, а чего?

«Вот она, югославская, хорошая, — майор вынул из кармана сверток и протянул Митьке, — только она дней за шесть выцветает. В тряпку ее заверни и в темноте держи».

Митька встал, и все, как по команде отдали ему честь.

«Митька! — закричала мама, и сама стала похожа на девочку, — Ты откуда?! Коль! Коля!»

Вбежал отец, хлопнул руками о колени, расхохотался.

«Откуда такая?»

Стрекоза на этикетке дрогнула крыльями, и от стрекота ее крыльев поднялась в воздух крохотная радуга.

«Югославская, — важно ответил Митька, глядя, как расцветают обои на стенах, скачут по ним вдаль всадники, летят этажерки, пенятся черные моря на фоне оранжевого заката, летят в космосе галактики, похожие на нитки из драгоценных камней, а вслед им стартуют ракеты с красными звездами на борту, кипит голубой океан, тая в безднах радужных рыб, — неделька!»

«Неделя! — кричал отец и подбрасывал хрупкую маму, гибкую маму, мама-балерину, юбка ее наливалась цветом, а глаза удовольствием, — целая неделя!»

А Фред не выпускал нашивку из рук и смотрел, смотрел, смотрел, какой удивительный и прекрасный мир вокруг.