— Финал —

— Зачем оделся?

Чуя возвращает книгу на полку, совершенно незаинтересованный в чтении – руки сводит дрожью предвкушения, во рту одна лишь засуха волнения. В груди – мармеладные черви осознанного предательства. Он осматривает Дазая, что вернулся из ванной облачённым в белоснежную рубашку, доходящую ему едва ли до середины живота, и чёрных боксерах. Мило. Греховно неправильно.

Чуя подаёт ему руку, помогая добраться до заранее подготовленной кровати.

— Я был уверен, что ты передумаешь, — Дазай криво усмехается – на соседней подушке, совсем рядом с его головой, заботливо уложены смазка и презерватив. Его не было всего двадцать – падающих звёзд и разрушенных жизней – минут, а Накахара уже успел обыскать квартиру. Хотел бы он иметь столько же уверенности в собственных ошибках.

Смогло бы это подарить ему смерть?

Дазай поджимает ноги к груди – это с самого начала было плохой идей, и он не собирается отступать от неё.

— Ни за что, — улыбка Чуи – мириады искренности, самая яркая честность во вселенной; в ней обещание, пыльца фей и освобождение из зеркальны оков. В ней всё самое нежное. В ней сокрыта ложь, до которой даже Дазаю не дано добраться.

Чуя передумал в тот самый миг, когда их губы столкнулись в обжигающем танце. Пожалел до того, как сама эта мысль возникла в его голове. Чуя касается волос Дазая, заправляет их за ухо, не способный отвести глаз, и безмолвно молит о прощении за своё враньё, ведь он знает – Осаму никогда не подпустил бы его, если бы знал правду.

Но Дазай не знает.

И Чуя положит голову на проржавевший эшафот, чтобы Дазай никогда не узнал об этом.

Сократить расстояние – впервые за бесконечный день – легко, ещё легче прижаться щекой к коленям, удивительно чистым от привычного полотна шрамов, легко потираясь о холодную кожу. Дазай так сильно не хватает тепла, и Чуя готов отдать ему всё своё пламя, ничего не прося взамен или в награду. Это не поиск выгоды, это посмертная благотворительность в приют потерянных душ.

— Это скорее формальность, но позволь мне спросить, — Чуя постукивает указательным палец по запястью Дазая, повторяет его размеренный ритм, заученный наизусть ещё, казалось бы, при рождении. На деле же всего несколько лет назад, но что такое для влюблённых время, если не застывшая река вечности. — Когда в последний раз ты занимался сексом?

Дазай задумчиво мычит. Правда разобьёт атмосферу на безобразные осколки ужаса и сочувствия. Он всё испортит. Но если соврёт...

Он качает головой – Дазай не справится с реакцией своего тела, оно выдаст его ещё на стадии прелюдии, а значит ответ только один. Дазай распрямляет ноги, перекатывается вниз, к Чуе. Берёт его лицо в ладони, улыбаясь, и произносит тихим шёпотом, касаясь долгожданных – пусть и чужих – губ невесомым, словно шёлк, поцелуем.

— У меня не было того, кому я смог бы довериться достаточно, чтобы обнажить спину.

Чуя моргает. Раз, другой. На половине второго десятка настигает понимание сказанных слов, а с ним и сжавшиеся от недостатка кислорода лёгкие – забыть о дыхании так легко.

— Ты шутишь.

— А похоже?

Нет. Чуя резко втягивает воздух. И в этот момент он чувствует себя ещё большим злодеем. Он не должен находиться здесь. Он не должен дарить Дазаю любовь, не должен до боли в рёбрах и под ними сжимать Дазая в объятиях, одаривая всё новыми поцелуями. Всё это – не его право, не его обязанность. И Чуя ненавидит своего двойника за то единственное, что было важно. Зачем этот ублюдок вообще живёт, ему стоит опробовать на себе один из тех способов, что его Дазай показывал Чуе в шестнадцать.

Чуя никогда не думал, что сможет возненавидеть самого себя, но иногда вещи случаются не ради, а вопреки.

Теперь Чуя понимает – попал он сюда тоже вопреки.

Вопреки всему этому миру, испорченному в самом зародыше.

— Ты точно уверен, что хочешь продол...

— Чуя.

Дазай устало посмеивается, оттягивая его щёки в разные стороны. Это раздражает, хоть и по-своему очаровательно – о нём так давно никто искренне не заботился. Только сейчас это совершенно ни к месту; Дазай откидывается обратно на подушки, протягивает Чуе баночку лубриканта и подбадривающе похлопывает его по плечу.

— Если ты испортишь наш романтический вечер своим страхом навредить, я отправлю тебя спать на полу. И это не пустое обещание, поверь мне.

И как бы сильна ни была тревога, слова звучат убедительно. Чуя знает, что не сможет навредить Дазаю, даже если постарается, а значит, пора утопить все сомнения. Они не помогают, только мешают, особенно когда Дазай – настолько ласковый, что в груди сердце разрывается – притирается кончиком носа к вискам, подталкивая голову Чуи ниже. Поторапливая как можно скорее начать.

Чуя останавливается на мгновение, чтобы оставить несколько щекотных поцелуев на челюсти Дазая, перетекает ими на шею, ключицы, пока не добирается до ворота рубашки, и взгляд его, направленный в блестящие от переизбытка эмоций глаза – самое настоящее пламя.

— Ты ведь скажешь мне, если что-то пойдёт не так?

Дазай сглатывает и кивает с тяжёлым вздохом. Откидывает голову назад, вглядывается в созвездия на потолке – над ними целое небо, над ними занесённое в гневе перо с массивными чернильными каплями на острие. Он может чувствовать чужой гнев, ему не нужно для этого искажённые книгой отражения.

Что-то обязательно пойдёт не так. Всегда шло. Но Дазай надеется, что "не так" впервые отложено до " скоро, но не сейчас" – любое неосторожное действие способно обернуться катастрофой не только для него, но и для Чуи.

Это – короткая передышка от кошмара наяву, внеплановый отпуск на один день.

Когда же прекрасного принца вернут в родное королевство? Пуговицы проплывают сквозь петли, освобождаются от удушающего плена, расходясь по разные берега – рубашка ничего более не скрывает; грудь Дазая дрожит от стона, стоит Чуе прихватить губами сосок.

Он никогда не думал, что его грудь может быть настолько чувствительной. У него никогда не было времени думать о подобно – стремясь победить в игре на выживание, ты не задумываешься о получении удовольствия через тело. Дазай провёл пубертат в погоне за сохранностью привычного распорядка и любви рядом. Даже если от его любви ничего не осталось, одни лишь перегоревшие угли, он не мог позволить Чуе оказаться где-то далеко, где-то не с ним.

Руки взмывают вверх, до побелевших пальцев вцепляются в жжённую карамель – Чуя вжимается в него языком, вырисовывает им спираль. Задевает краем зубов ореол соска, дразняще прикусывает. Бесстыдно играется, знающий каждое слабое место на теле Дазая – миры могут отличаться, но Чуя уже успел убедиться, что люди остались прежними.

Если не считать его самого. Вечное проклятие – чтобы закрепить правило, необходимо отыскать исключение.

Дазай задыхается – воздуха не хватает, воздуха слишком много. Ощущение до сковывающего внутренности страха знакомое, он испытывал его раньше, но так – впервые. Это почти пугает. Он будет таким чертовски жалким, если сорвётся в паническую атаку прямо во время своего первого нормального секса.

Чуя отрывается от его груди, выпускает тонкую струйку горячего воздуха на влажную кожу. Любуется проделанной работой, на прощание оставляя поцелуй на одном из сосков, прежде чем перейти ко второму, ещё не тронутому. Он усмехается, собирая губами мелкую дрожь, что по вкусу – изысканный десерт.

— Кажется, кто-то потерялся в ощущениях, — он поднимает выпавшую из рук Дазая смазку; пытается поверить её температуру, не открывая крышку, но выходит из рук вон плохо. — Неужели настолько хорошо?

Дазай поворачивает голову набок, прижимается пунцовой щекой к подушке. Хорошо. Даже слишком. Ему не нужно себя даже трогать, чтобы понять, насколько же он мокрый сейчас. По чёрной ткани боксер расплывается пятно, постепенно увеличиваясь в размерах, и это он чувствует прекрасно. Как и Чуя, что выглядит слишком самодовольно для того, кто всего несколько минут назад хотел всё это прекратить.

— Я ожидал большего.

Он уверен, что скончался бы на месте, окажись Чуя хоть на звезду лучше, чем есть.

Чуя смеётся – это была хорошая попытка, жаль только, что изначально провальная. Разглядеть за крошечной, практически прозрачной маской самоуверенности трепещущую потерю контроль совсем не трудно, Дазай и не пытается её скрыть, слишком увлечённый удовольствием и нежностью.

Как сильно по нему ударит интенсивность продолжения, если банальной стимуляции сосков оказалось так много? Чуя выдыхает, сдерживая стон предвкушения – ему нестерпимо хочется разбить остатки сознания Дазая, переплавить их в розовый жемчуг.

— Хорошо, — шёпотом по коже, губами вдоль живота ниже и ниже, пока не достигнет его середины. — Я дам тебе большее.

Бинты по губами – обыденность, в которую он влюблён также сильно, как и во всё, из чего соткан Дазай. Чуе требуется ровно восемьдесят девять поцелуев, чтобы добраться до бедренной кости, и его губы с зубами ненадолго задерживаются на манящий выступах, пока Чуя, играючи, прижимает ладонью эрекцию Дазая поверх влажного ткани. Чужое тихое шипение досады и удовольствия – его личная награда, что он готов повесить себе на шею подобно медали. Как жаль, что это физически невозможно, но обещает себе придумать решение этой неоспоримо важной проблемы, когда вернётся домой.

Когда вернётся домой.

Чуя подцепляет край боксер, тянет их вниз, специально проезжаясь резинкой по истекающей предэякулятом головке. Ошибиться на чём-то подобном – нелепица. Забыть о том, что ты всего лишь незваный гость в чужом мире – откровенная глупость. Забыться в измене – предательство, за которое он себя непременно простит, но про которое обязан будет рассказать своему Дазая. Чуя просто не сможет скрыть это от него.

В голове, как всегда удачно, лезут чужие слова о том, что это именно Дазай является причиной всех бед этого мира, но Чуя предпочитает не думать хотя бы об этом сейчас. Ему нельзя испортить момент. Причин, за которые Чуя никогда не простит себя, за сегодняшний день накопилось достаточно, и ещё одной ему уж точно не требуется.

Было бы так сладко подарить этому Дазаю незабываемую ночь множественных оргазмов, что запомниться навсегда, отпечатавшись во снах, но даже для Дазая это слишком. Чуе придётся довольствоваться малым, как бы его не печалила несправедливость реальности.

Тихий щелчок – крышка открывается, а на пальцы стекает прохладное золото. Чуя согревает смазку своим дыханием, смотрит Дазаю в глаза; ему хватит мимолётной искры неуверенности, чтобы прекратить.

— Готов?

Дазай разводит колени в стороны, кусая нижнюю губу в томительном предвкушении;

— Просто сделай это уже.

Чуя нависает над ним, чистой рукой опираясь рядом с головой Дазая, и это так некстати напоминает о их ненавистной разнице в росте. Ему приходится закинуть ногу Дазая себе на плечо для большего удобства, не смотря на лёгкое недовольство на лице напротив – растяжка этого Дазая ещё хуже, чем его. Ленивый мешок с костями в чрезмерно мягком кресле. Чуя наклоняется, чтобы пососать нижнюю губу Дазая в тихом протесте против столь жестоко обращения с его главным сокровище.

Вторая рука скользит вниз, оставляет за собой незримый след, пока не достигает конечной цели – плоской задницы Дазая, и Чуя прижимает средний палец к сжимающемуся в волнении кольцу мышц.

— Сможешь расслабиться сам или мне помочь тебе с этим?

Он может сам. Дазай так часто справлялся сам, что подобное – криль среди китов. Глубокий вдох, медленный выдох. Глаза держать открытыми, ни в коем случае не закрывать. Дазай сжимает наволочку, поджимая пальцы на ногах, когда палец медленно, крайне осторожно проникает до первой фаланги. Чуя даёт ему несколько секунд, во время которых тщательно следит за его реакцией. Дальше – больше; сопротивления почти не чувствуется, за первым пальцем следует второй, всё в том же бережном темпе. Дальше третий, с ним чуть больше проблем и усилий, но это всё ещё проще, чем глотать живую змею или пасть под горящими лапами Арахабаки.

Ничего, с чем Дазай бы не справился.

Растяжка занимает время – он теряется в пространстве, левитирует в космосе, лишь отдалённо чувствуя поглаживания внутри и давление на простату. Дазай вглядывается в потолок и на нём всё те же звёзды, ведь над их головами чернильная пустота. Зеркала завешаны, человек в бежевом их не видит, и Дазай знает, что получит своё наказание сразу, как душа этого Чуи исчезнет из их мира. Потому что не видеть недостаточно. Потому что помимо зеркал у него есть страницы. И он совершенно не стыдится ими пользоваться, теряя контроль.

Дазай теряется в пространстве, растворяется в космосе, а тело его парит над землёй. Горячие руки сжимают шею, но отчего-то оказываются на лице, когда Дазай вновь открывает глаза.

— Ты со мной? — Чуя обеспокоен. Напуган? Дазай сонно моргает, стряхивая с ресниц слёзы, что так до безобразия странно – он разучился плакать в далёкие искусственные шестнадцать. — Осаму, поговори со мной.

Дазай отводит взгляд в сторону, скользит им по пустым стенам. Квартира Чуи совсем не уютная, но он всё ещё живее его собственных апартаментов.

— Я в порядке, — он старается наполнить голос хоть каплей эмоций, да только на выдохе один лишь хрип. — Пожалуйста, продолжай.

Ощущение заполненности... Дазай хмурится – оно ощущается иначе. Приятней. Легче. Не как божественный огонь, что пытается разорвать тебя на части и принести в жертву своему владельцу. Он надеется, что Чуя простит ему эту крошечную потерю сознания, ведь пальцев больше нет, поза сменилась, а внутри Дазая что-то гораздо большее.

Это Чуя обещал дать ему?

Дазай готов признать поражение – ему нравится. Он совсем не против остаться в этом положении навсегда.

— Ты уверен? Выглядишь не очень вменяемо.

Дазай смеётся – конечно, он ведь только что вернулся из забвения. Дазай сейчас – самый невменяемый человек во вселенной.

— Чуя, — он сцепляет пальцы в замок на чужом затылке, прижимаясь лбом ко лбу. — Просто двигайся.

— Помни, ты обещал сказать мне, если будешь не в порядке.

Чуя подчиняется ему, пусть в недовольно поджатых губах и виднеется беспокойство.

Первый толчок заставляет разбиться – Дазай впивается ногтями в затылок Чуи, проглатывает его рычащий стон. Это восхитительно. Бёдра Чуи встречаются с задницей Дазая, и он никогда в своей жизни не чувствовал себя настолько идеально полным. Целым. Он словно раздробленный пазл, что наконец обрел недостающие части и завершил картину, которой грезил на протяжении веков.

Чуя откланяется назад, тянется выше – к лицу Дазая, к его мокрым губам, запечатывая их в глубоком поцелуе. Его руки крепко сжимают бёдра Дазая, когда выскальзывает наужу, оставляя внутри одну только головку, чтобы со шлепком врезаться обратно. Установить единый ритм сложно, он постоянно сбивается, сдавленный со всех сторон сводящей с ума теснотой. Ещё сложнее не терять голову – как бы хорошо ни было, Чуя обязан следить за Дазаем и его самочувствием. Это всё ещё в первую очередь для него, а не для Чуи.

Чуя продолжает волнообразно толкаться, задевая на каждом толчке простату Дазая, и в моменте единственное о чём они оба могу думать – им нужно продолжать дышать. Смерть от асфиксии во время секса привлекательно, но им стоит отложить это на следующий раз.

Даже если никакого следующего раза не будет.

Даже если один из них совсем скоро исчезнет, а на второго обрушится метеоритный дождь.

Ноги Дазая слабеют, бёдра сводит редкой судорогой из-за напряжения, и на очередном глубоком толчке Дазай готов поклясться, что чувствует член у себя в горле. Эмоций слишком много, наслаждение вырывается наружу слезами. Перед глазами белоснежные фейерверки, в ушах гремят взрывы – Дазай слышит крик, но едва ли понимает, что кричит сам.

И этого достаточно, он получил больше, чем когда-либо в своей поломанной жизни, расписанной чужим руками по секундам. Дазай прогибается над кроватью, всё его тело – оголённый провод; Чуя теряет контроль, когда бинты на животе окропляют тяжёлые капли.

Он даже ни разу не прикоснулся к нему. Чуя впивается зубами в голень Дазая, не в силах держать хоть секундой дольше. Это с самого начала было испытанием его выдержки, и он признаёт поражение, ведь выдержать давление нежных стенок на и без того напряжённый член невозможно.

Чуя толкается последние несколько раз, хотя толчки его – едва заметные фрикции, на которые едва хватает сил. Презерватив заполняется спермой, неприятно прилипает к чувствительной коже, и он хочет как можно быстрее избавиться от него, но сперва – убедиться, что всё в порядке, что он нигде не облажался.

— 'Саму, — голос отказывается подчиняться; Чуя прочищает горло, старается говорить не слишком громок, но не шёпотом. — Ты в порядке?

Дазай мычит, пытаясь пошевелиться – тело не слушается, бёдра всё ещё сводит судорогой, а сами ноги ощущаются омертвевшими отростками. В порядке ли он? Пальцы размазывают сперму по животу в прострации, совершенно пустой от каких-либо мыслей. Дазай подносит их к лицу, чтобы рассмотреть на свету, но в итоге лишь морщится в отвращении – крупная капля падает ему прямо на нос, разбиваясь на множество крошечных частиц.

Чуя смеётся:

— Я тебя понял, — он укладывается на соседнюю подушки, с ничем неприкрытым обожанием разглядывает обиженно надутые щёки. Если бы Дьявол предложил ему сделку, то именно на этот образ перед глазами Чуя продал бы свою душу. — Отнести тебя в душ?

Дазай стонет. В стоне его – бесконечность страдания и муки.

— Боги, Чуя, я прокляну тебя, если ты посмеешь встать с кровати, со мной или без, — и, что ж, угроза действительно звучит убедительно, никто из живых или мёртвых не смог бы осудить Чую за повиновение. — Давай просто ляжем спать и проспим до конца этого мира.

— Как пожелаете, Ваше Величество.

— Для тебя я "Босс".

Чуя щёлкает его по носу, закатывая глаза – и откуда только силы на болтовню, если так сильно хочет спать.

— Да, да, а теперь спи. У нас завтра ещё куча дел...

...и большая часть из них Дазаю не понравится. Утром их ждут поиски и выяснения, как вернуть Чую обратно, но пока на улице правит ночь, они могут позволить себе забыться в объятиях, поцелуях и сне.