Философия на Люблино

Хорошо, что окна квартиры Узумаки в другую сторону. Обито целует смазано, затаскивая Какаши в переулок. Неважно, когда они увидятся в следующий раз. Важен момент и три засоса на чужой ключице. Важно теплое дыхание и то, что Обито опять опоздает на подработку из-за окрыляющего желания проводить своего Хатаке до дома в шесть утра. Тот куртку Обито снимет уже перед входом в подъезд и чмокнет в щеку так непринужденно ласково, что захочется забить на все и затащить его в свою однушку еще раз. И по кругу.

Какаши целуется хорошо и даже очень. Обито начинает казаться, что у него плывет в глазах. Какое есть дело до дедлайнов на работе, если дома сейчас такая прекрасная картина? Какое есть до мира, если за пределами скромной однушки на Люблино его и нет вовсе? Они взберутся на крышу, Какаши опять закурит свою дрянь. Обито спросит, можно ли ему тоже эту его "штучку", но получит отказ - снова. Какаши говорил, что лучше умрет, чем подсадит Обито на эту херню со вкусом смерти и немного ментола. Потому что для Хатаке это необходимость, а для Учихи - вовсе не обязательная мелочь. Но Обито отберет сигарету и скинет вниз с девятиэтажки. Можно же хоть раз заменить эту горькую дичь на сладкий поцелуй? Какаши кажется, что можно. Можно и не раз.

Обито сбежит с пар, лишь бы успеть под расписание Какаши. Какаши уйдет со своих и сделает вид, что Учиха все-таки пришел вовремя, а не на три часа раньше. Какому айтишнику есть дело до пары по философии? Ведь философия Какаши - это целовать Обито за территорией, глотая конфеты из кармана пожеванной Паккуном куртки.

Мир сливается в сине-оранжевый лонгслив с веером на спине. Мир сливается в глубину чужих черных глаз, отливающих красным. В мозоли на пальцах и тупые шутки про мать какого-то педика из столовки. Но Обито же тоже педик. Потому что Обито целует мокро и горячо. Кусает губу, зарывается ладонью в волосы и звонко хохочет, наполняя украденный с работы стакан энергетиком, льдом и еще какой-то химозной дрянью, происхождение которой Какаши знать, честно, не хотел.

Какаши думает, что ради этого стоит жить, ведь его философия в однушке на Люблино, сине-оранжевом лонгсливе и черных глазах.

А Обито просто целует. Как умеет: мокро, горячо, а иногда сухо и без подтекста. Его философия в пепельных убитых волосах, пахнущих золмитриптаном и ментолом. Его философия быть дома, когда больно и совсем рядом, когда страшно.

В однушке на Люблино всегда тихо. Так, как не любит Обито, но зато любит Какаши. У них радио на кухне и телевизор с барахолки в спальне и ничего другого уже вовсе не надо. Лишь бы целоваться, переключая пультом с новостей на романтичную дрянь про принцессу и дракона.

Они смотрели это трижды, но никто не возмущается. Обито постоянно меняет позы, укладывается, в итоге, головой Какаши на живот и болтает-болтает-болтает. Комментирует, пускает тупые шутки и подкаты.

— Типа принцесса это ты, а я крутой рыцарь и спасаю тебя, — и хохочет, как ребенок.

— А может принцесса ты, а я рыцарь, — Какаши тыкает в чужую щеку пальцем, а затем чересчур нежно для спора убирает попавший, в ходе борьбы за бутерброд с прикроватным столиком, в рот волос.

— Ну блин, — Обито смешно пыхтит, снова ворочаясь, — Ну, ладно, главное, чтобы мы вместе были.

И Какаши краснеет. Даже по привычке тянет к лицу руку, чтобы поправить маску, но маски то и нет уже. Обито останавливает этот жест поцелуем в костяшки пальцев, прижимая руку Какаши к своим губам. И становится хуже. У Хатаке сердце колотит в ушах, и он чувствует, как совсем плывет. В такие вечера Какаши всегда засыпает первым, прямо посреди фильма. Сначала он судорожно извинялся за то, что прерывает их свидание, но Обито, махнув рукой, лишь крутил головой и говорил что-то до ужаса смущающее.

Мальчики не плачут - так говорил Отец, взахлеб рыдая после того, как сам себе вспорол живот. Мальчики не плачут - но Какаши плакал, вырывая у Обито из рук любой острый предмет, после того, как все повторялось - в голове, потому что Отца уже нет давно и не будет - он вспорол себе живот, когда Какаши было пять. Чем конкретно Хатаке не помнил, его полицейские из дома вытаскивали уже тряпичной куклой, когда все случилось. Обито не знал. Но Обито ножи при Какаши не брал после третьей такой истерики.

Обито наблюдал, как Хатаке валится на колени и почему-то захлебывается в слюне и соплях, говоря что-то невнятное. Обито подумал тогда, что, пожалуй, одного маленького ножика для бутербродов ему дома хватит. И что Какаши видеть его вовсе необязательно. Он тогда даже фамильный, подаренный дедом нож выкинул на помойку без сожалений, потому что Какаши с опаской смотрел на него каждый раз, стоило только перешагнуть порог скрипящей кухни.

Обито гладил по голове, шепча на ухо какую-то слащавую дурь, когда становилось совсем плохо. В углу спальни уже как два года стоит кислородный аппарат, а разваливающаяся аптечка забита назальными спреями. Какаши не знает, но каждый раз умоляет дать еще, лишь бы легче стало.

Их философия в долгих объятьях и смазанных поцелуях в висок. Обито обнимает со спины, прижимая к себе. Он целует в затылок, когда слышит очередной всхлип. Рваный, перебиваемый шумом кислородного аппарата, утопающий в беззвучном плаче.

Привычно - у них такое часто. Обито ведет носом по уху, задерживается на щеке и не целует - просто мажет губами. Какаши давится слюной, когда боль становится яснее. Он закатывает глаза, вырывает себе волосы и Обито, честно, не представляет как это можно пережить в одиночку. Не представляет, как можно в целом это пережить.

— Дуракаши, — он зовет по имени, когда дорожка слез бегущая по чужой щеке, вроде как, высыхает, — Все хорошо?

Какаши не отвечает. Из его руки с глухим стуком падает маска кислородного аппарата. Он засыпает. Или, скорее, отключается. Обито просто молча убирается, а затем пристраивается рядом - в ту же позу, накрывает их одеялом и не спит - сторожит чужой чуткий сон. Ну, или не чуткий. После трех суток беспрерывных приступов вряд ли можно проснуться без двенадцати часовой перезарядки.

У Какаши проблем с головой поезд и маленькая тележка. Маленькая тележка - это тупой флирт Обито, который загоняет его в угол каждый раз. И он каждый раз краснеет. Так тупо краснеет, - как пятиклассница, которой понравился старшеклассник. Он краснеет, когда Обито целует его нежно в скулу, ведет до уха и останавливается на макушке - сразу после пробуждения. В этот раз он спал после приступов кластерных болей восемнадцать часов и Обито уже подумывал вызывать скорую - мало ли что. Но Какаши подорвался - так резко отреагировал на запах оладушек, которые Обито делал для себя на ужин. Ну, ему не жалко. Какаши съел все до последней крошки и даже не подавился.

— Чебупели будешь? — после Какаши Обито сошел с ума и теперь каждый такой раз отрывает от сердца свои любимые мясные комочки в тесте за триста рублей, — Только не все! — но отдает все. Потому что Какаши не ел столько же, сколько не спал и сейчас, Обито клянется, отдаст ему даже кусочки от себя, если еды не останется раньше, чем Хатаке набьет себе желудок до отказа.

— Спасибо, — Какаши милый пиздец. Обито хочется его задушить в своих объятьях, потому что он просто не понимает, как можно быть таким очаровательным с сальными волосами, потным и просто вымотанным, пусть и проспал почти сутки без перерыва. Обито знает, что Какаши отходить будет после своего периода еще месяц - может, два. Так было всегда. Так будет и сейчас.

— Хочешь чай?

— Хочу сдохнуть, — Какаши говорит это так искренне, с таким пустым взглядом, что Обито верит. А потому хмурится, но не успевает ничего сказать, потому что из чужого рта звучит очень многообещающее, — И я сдохну, если не выпью как минимум литр воды. Сейчас.

— Понял, — Обито кряхтит, когда поднимает баклажку, а затем наливает в стакан, протягивая сидящему за столом.

— Спасибо, — во второй раз. Какаши доедает чебупели, облизывает свои обкусанные губы и поднимается - видимо, слишком резко, потому что если бы Обито не среагировал, Хатаке бы рухнул на пол из-за упавшего давления.

Обито целует за ухом, гладит по спине и чувствует дрожь в чужом теле. Какаши все еще плохо - пиздец как плохо и Обито знает.

— От меня воняет, — комментирует Какаши, но ластится ближе.

— Я знаю, — Обито гладит спину, — Может, еще поспишь? Полежишь?

— Я хочу помыться, — Какаши отстраняется.

— Помочь?

— Было бы классно.

Обито мылит ему голову и почти слышит, как Какаши мурчит. Он сидит на краю ванной - голый, милый, мурчащий из-за пенящейся головый. Обито тоже, наверное, сейчас замурчит. От того, что Какаши, наконец, не больно, плохо - но совсем чуть-чуть.

— Нормально? — Обито включает воду, чтобы смыть шампунь.

— Потеплее, — Какаши натирает мочалкой предплечье, — Ну нет, не так.

Обито терпеливо крутит рычажок назад.

— Во, во! — хватается за руку Учихи, — Вот так оставь.

— Что-нибудь еще?

— Зубную щетку, — Обито кивает, слушается и берет сразу два типа зубной пасты: со вкусом клубники и без, — Спасибо, — шторка ванной, наконец, закрывается и Обито снимает футболку - она вся промокла. Впрочем, как и шорты, но другие его штаны в стирке, поэтому их он оставляет, чтобы не ходить по квартире в трусах еще хрен знает сколько - пока машинка, наконец, не достирает, а потом еще сушить...

Пока Обито ходил за чистой футболкой, Какаши, видимо, закончил и вышел из душа в чем мать родила - с одним полотенцем на башке. Обито этот похуизм искренне разделяет. Он тоже устал и заебался. Он на иголках сидел все восемнадцать часов, толком не сомкнув глаз, поэтому все, что он делает сейчас - отвечает на поцелуй (для которого Какаши тщательно чистил зубы в душе), протягивая возлюбленному чистую домашнюю одежду вместе с нижнем бельем.

— Я хочу спать, — честно сознается, когда Какаши целует второй раз - уже в кровати, открывая на телефоне мессенджер, в котором налетело уже более двухсот (для Какаши эта цифра сравнима с миллионом) уведомлений. Девять от Гая и одно от Обито - смешной мопс в костюме из тик тока.

— Я тоже.

— Ты проспал восемнадцать часов, — Обито вздергивает брови, прижимая чужую голову к своему плечу, устраиваясь поудобнее. Как хорошо, что никто из них не включал свет - вылезать из теплых объятий до боли неохота.

— И не спал до этого семьдесят два, — Какаши откладывает телефон на тумбу после короткого "я жив" Гаю в чат.

— Справедливо.

Какаши сползает ниже, утыкается в чужую грудь и расслабляется.

— Обито, — Учиха улавливает это сквозь дрему и мычит что-то, одно ему понятное, — Спасибо тебе.

Глаза приходится открыть. Видимо, у Какаши что-то в голове щелкнуло и ему нужно поговорить. Обито потерпит и не будет спать еще хоть десять часов, потому что со стороны Какаши такое было редкостью.

— За что?

Какаши кряхтит, взбираясь повыше, чтобы посмотреть Обито в глаза. И смотрит с таким решительным взглядом, хмурится так сильно, что хочется податься вперед и поцеловать морщинку между бровей. Обито так и делает. Аккуратно, чтобы не спугнуть. А Какаши опять краснеет - хоть в темноте и не особо видно, но Обито знает. Какаши всегда смущается таким мелочам.

— Я люблю тебя, — Обито даже сперва не верит услышанному, — Пиздец сильно люблю, Обито, — срывается на истеричный шепот. Обито целует долго - сухо, без подтекста, чтобы успокоить.

— Я тебя тоже люблю, — обхватывает поперек пояса, притягивая к себе, — Сильно, — целует еще раз - в скулу, в уголок губ, в нос, — Очень.

Обито возвращается к своим мыслям суточной давности. Как это вообще можно пережить в одиночку? Какаши сильный. Просто пиздец сильный. Он рассказывал, каково в приюте, где тебя не очень-то любят. Кажется, кластерные боли у него начались после травмы глаза, а потом, вследствие этого, и какой-то коры в мозге. Обито толком не разбирался - Какаши было тяжело об этом говорить.

— Прости меня, — шепчет Обито, притягивая Какаши еще ближе. Тот вскидывает брови.

— За что простить?

— За то, что не поумнел раньше, — они начали встречаться под конец старшей школы. Обито с трудом принял свою ориентацию и то, что нравится Какаши еще со средней. Они тогда только познакомились - в шестом классе Обито потащил Какаши взрывать унитазы в месть директору за введение новых идиотских правил. К слову, у них получилось. Вот только дали пизды им тогда хорошей. Даже отличной. Обито как сейчас помнит тумаки от Мадары - его опекуна - за то, что того вызвали в школу уже пятый раз за месяц, — Я был редкостным тупицей, знаешь.

— Да ты и сейчас, — Обито щипает Какаши за щеку в отместок за стеб в такой романтический момент, но сам глухо смеется, — Все было не так плохо, Минато и Кушина забрали меня практически сразу, когда это все началось... ну, ты же знаешь, господи, — Какаши не любит разговаривать по душам. Он вообще разговаривать не любит, проявлять свои чувства в диалогах - особенно, — Мне было пиздец нехорошо тогда, это правда, — Обито вздрагивает. Какаши первый раз говорит ему что-то подобное не в приступе истерики, — Отец, кошмары, периоды, приют и... Обито, от самовыпила меня спасло только эта слепая влюбленность в тебя. Мне было не обидно, когда ты выбирал Рин, потому что... Знаешь, если честно, мне вообще до сих пор тяжело принять тот факт, что ты выбрал меня, потому что... — Какаши вздыхает рвано, — Потому что ты потрясающий, знаешь? Ты веселый, смешной, харизматичный и красивый и мне правда... Сложно осознать, что ты выбрал меня. Я же...

Обито молчит. Он боится даже дышать, чтобы не перебить, случайно не спугнуть. Все, что делает - неосознанно сжимает чужое тело в своих объятьях крепче.

— Жизнь без тебя казалась мне адом, — дрожит. Какаши бормочет что-то неразборчивое еще, ругается, когда поддается легкому поцелую в щеку, — И каждый раз мне снятся сны, как тебя отбирают, увозят, убивают. Они ранят меня еще больше, чем воспоминания об отце. Тот камень на заброшке... — Какаши сжимает руку Обито. Истерично. Хватается за свет в его глазах, чтобы не утонуть, — Я думал, что моя жизнь закончилась, Обито, если бы ты тогда...

Обито останавливает его мягким поцелуем в губы, — Тогда я выжил. И то, что случилось - не твоя вина, Дуракаши, я сам полез, ты же помнишь.

Какаши сглатывает слишком тяжело. Он закрывает левый раненый глаз, присматривается к очертаниям чужих шрамов, рубцов на правой стороне.

— Но если бы я тогда... — Обито затыкает его поцелуем снова, более настойчивым.

— Ты, — Обито целует еще раз, — Не, — и еще, — Виноват, — и еще-еще-еще. Какаши всхлипывает, — Плакса.

Вместо сухого спасибо Какаши дарит Обито такой же сухой поцелуй, закапываясь ладонями в чужие волосы, щеки, плечи. Он обхватывает Учиху всем телом, льнет, как мартовский кот и, наконец, успокаивается. В сон клонить начинает не по-детски.

Ты не виноват.

Какаши, ты не виноват.

В квартире на Люблино всегда тихо. На кухне радио для антуража, а в спальне старенький телевизор с барахолки.

А на ухо сопит самый настоящий мартовский кот с белесыми волосами и серыми глазами. С философией пряников к чаю и ментола в сигарете.

Обито в который раз осознает: ему еще никогда не было так хорошо, как в квартире на Люблино с радио для антуража и телевизора на фон. Никогда не было так хорошо до энергетиков, побегов с уроков и золмитриптана в распылителе.