Фф

— Белль, доченька, после того как вывесишь бельё, сходи на рынок за продуктами, — крикнула из дома женщина лет сорока.

Белль, её дочь, пропела в ответ:

— Конечно, мам, я сделаю это!

Она развесила бельё и поспешила в сторону рынка. Ветер внезапно усилился, будто подгоняя её вперёд. У старого переулка мелькнула чья-то фигура, и Белль поняла — это будет не просто поход за продуктами.

Белль проигнорировала человека и пошла дальше, но всё время чувствовала чужой взгляд на себе. Ей стало некомфортно, и она пыталась добежать до магазина. Но как только решила открыть дверь, незнакомец захлопнул её перед лицом Белль.

— Ну привет, негодница, — тихо прошептал мужчина.

— Кто вы? — испуганно спросила Белль.

На свой вопрос ответа она не получила — лишь взгляд, скрывающий в себе много тайн. Белль начала смотреть по сторонам в надежде увидеть людей, но этого не случилось. Она вернула взгляд к незнакомцу и услышала:

— Я давно тебя искал. Твой покойный папаша задолжал мне, а возвращать некому. Как будем решать этот вопрос? — с недоброй усмешкой произнёс мужчина.

Он сунул руку в карман и быстро вытащил нож с острым лезвием. Оно сверкнуло в лучах солнца, явно намекая на то, что добром сегодня всё не кончится. И прежде чем Белль успела сдвинуться с места, мужчина резко схватил её за локоть, приставив лезвие к боку.

— Не шуми, сама виновата. Будешь жить у меня, пока долг не отработаешь, — процедил он и накинул ей на голову мешковину.

Свет померк, мир сузился до запаха сырой земли и чужого тяжёлого дыхания. Её затащили в машину, и колёса загрохотали по булыжникам, увозя Белль прочь от дома, от рынка, от всего, что она знала.

---

Белль открыла глаза. Голова ужасно гудела, глаза помутнели, тело ослабло. Осмотревшись, она поняла, что находится в комнате. В очень красивой комнате. Стены отделаны фактурными обоями с тиснением в благородных оттенках тёмно-бордового, белого и золотого. Над камином из белого мрамора висело массивное зеркало в резной деревянной раме. Сам камин декорирован аксессуарами и красивой каминной решёткой.

Только придя в себя и вспомнив произошедшее, Белль услышала приближающиеся шаги. Ей ничего не оставалось, кроме как притвориться спящей. Только она закрыла глаза, как дверь отворилась — и в комнату вплыл тот самый мужчина. Только теперь он казался иным. Вместо уличной одежды на нём был тёмно-синий сюртук с золотыми кистями, а в руке он держал серебряный поднос с дымящейся чашкой.

— Знаю, что не спишь, — сказал он устало, почти умиротворённо. — Твой пульс выдаёт. Можешь не бояться ножа — я его уже выбросил. Глупость, прости. Ты на меня не похожа, Белль. Ни капли.

Белль приоткрыла один глаз, затем второй. Голос мужчины звучал так, будто он сам не свой.

— Вы меня похитили! — выдохнула она, пытаясь сесть. — Приставили нож! И теперь говорите про чай?

— Я ошибся, — тихо сказал он и поставил поднос на резной столик у кровати. — Твой отец не должен мне ни гроша. Я лгал. Просто… ты очень напоминаешь её. Мою дочь. Она пропала десять лет назад. А сегодня, когда я увидел тебя у переулка, что-то оборвалось внутри.

Он отвернулся к камину, и в отблесках огня Белль заметила, как дрожит его рука.

— Я не причиню тебе зла. Можешь идти. Но… прошу, выслушай сначала. Я расскажу, что случилось с тем, кто действительно задолжал нам обоим. И тогда решишь — остаться на ужин или уйти навсегда.

Белль перевела взгляд с чашки на мужчину, с мужчины — на приоткрытую дверь, за которой виднелась лестница, возможно, на свободу.

В голове всё ещё гудело, но почему-то она не вскочила и не побежала.

— У вас есть пять минут, — сказала Белль, осторожно беря чашку с подноса. — И если пахнет чем-то кроме ромашки, вы пожалеете.

Сам по себе мужчина вёл и выглядел в принципе странно, что напрягало юную девушку. Будто в его голове переключался некий рычаг, отвечающий за то, каким он будет через пару часов, а может, и минут. Всё это было странно: сначала ловит её почти в людном месте, говоря, что её отец задолжал ему, а сейчас рассказывает про дочь.

Белль пыталась уловить хотя бы каплю его лжи — в его глазах, в которых так и читалось: «Доверься мне, а потом сделаю то, чего ты явно не ожидаешь». В голове девушки царила суматоха, непонимание, недоверие к этому мужчине. «Явно лжёт, явно что-то задумал, это всё не просто так». Сжав ручку кружки, девушка провела языком по губам — резко почувствовала сухими и горло, и губы.

Она сделала этот глоток — маленькую, жалкую передышку от собственного страха. Чай обжёг губы, но она почти не почувствовала: внутри уже всё горело. Тёплая жидкость скользнула в горло, и Белль показалось на секунду, что стало легче. Что она просто переволновалась. Что этот мужчина — просто несчастный, запутавшийся человек, у которого сдают нервы.

Она слушала его, и с каждым его словом в её голове что-то медленно, неумолимо расклеивалось. Его голос плыл, слова натыкались друг на друга, рождая уродливые, лживые конструкции. Всё было притянуто за уши — так отчаянно и грубо, что даже ребёнок понял бы: это ложь. Ложь, липкая и вонючая, как застоявшаяся кровь. Моменты не сходились, даты плясали, лица менялись. Каша. Полная, мерзкая каша из обрывков чужих историй.

Она уже не слушала. Она ждала, когда это кончится. Когда сможет встать и уйти, забыть этот запах — затхлый запах его комнаты и чего-то ещё, сладковато-приторного, от чего сосало под ложечкой.

Чай исчез. Пустая чашка звякнула о стол, и этот звук прозвучал как пощёчина. Она подняла на него глаза — уставшие, обведённые тенями, но всё ещё твёрдые.

— С меня хватит этой лжи, — её голос разрезал комнату, как бритва. Холодный, чужой. — Я и так достаточно наслушалась.

Она встала. Ноги слушались. Спина прямая. Она идёт к двери — всего пять шагов до свободы, до воздуха, до того, чтобы выжить. Её рука уже тянется к ручке.

И тут пол ушёл из-под ног. Не постепенно — одномоментно, будто кто-то выдернул землю. Голова взорвалась белым шумом, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, в висках, в глазах — везде, кроме груди. Ноги превратились в вату, в варёные кости, в ничто. Она осела на колени, потом на бок, ударилась плечом о дверь — глухо, не больно. Всё онемело. Перед глазами плыли чёрные круги, как масляные кляксы на воде. Ей казалось, что она тонет — в собственном теле, в этом липком ужасе, который наконец-то сбросил маску.

Зубы клацнули, и на языке зацвела медь — она прокусила губу. В глазах поплыли черные круги с красной каймой, как будто кто-то выжигал ей сетчатку раскалённой проволокой. Тело перестало слушаться. Она ещё видела. Сквозь мутную пелену, сквозь разъедающую сознание дурноту. Видела, как он встаёт. Неторопливо. Смакуя. Как его лицо меняется — исчезает вся эта жалкая маска несчастного человека, уступая место чему-то первобытному, голодному. Его губы растягиваются в улыбку — нет, не улыбку. Оскал. Он обнажает зубы — крупные, влажные, и от этого зрелища у Белль перехватывает дыхание, хотя она уже еле дышит.

— Глупая, глупая девочка, — его голос сочится медовым ядом. — Ты правда думала, что я тебя отпущу?

Он подходит. Шаг. Ещё шаг. Его тень накрывает её полностью, и она вдруг становится такой маленькой — свёрнутой на холодном полу, беспомощной, как птенец, выпавший из гнезда. Она пытается отползти, но рука не двигается, ноги не слушаются, всё тело — чужое, ватное, ненужное.

— Спасибо, что выпила до дна, — он наклоняется, и она чувствует его дыхание — тёплое, с кисловатым запахом перегара. — Я боялся, что ты почувствуешь вкус. Но ты пила такими жадными глотками... Ты так хотела поверить. Глупая, очень глупая, доверчивая Белль.

Он пропел её имя с такой нежностью, от которой кровь стынет в жилах. Его ботинок наступил на светлую полоску от двери — и размазал её, как жука. Его пальцы смыкаются на её запястье. Жёстко. Он дёргает её вверх, и мир переворачивается. Её голова безвольно мотается из стороны в сторону, ноги волочатся по полу, сбивая ковёр в складки. Она пытается вскрикнуть — но язык не слушается, из горла вырывается только сдавленный, мокрый хрип.

Он тащит её туда. К кровати. К её временной могиле.

Она очнулась раздетой, связанной. Со скотчем на рту, который уже отклеился с одного края и лип к щеке.

Он был внутри неё.

Она поняла это не сразу — тело онемело, как после наркоза. А потом пришло осознание, и вместе с ним — сухая, рвущая тошнота. Тяжесть. Ритмичное, влажное движение, от которого скрипели пружины. Он дышал ей в шею — коротко, часто, как собака.

Она не смотрела. Она смотрела на свою руку — вывернутую, привязанную верёвкой к спинке.

Она сжала кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Хотела почувствовать хоть что-то, кроме этого — толчков, тяжести, чужого пота, капающего на её грудь.

«Не сейчас, — сказала она себе. — Не сейчас. Думай о потолке».

На потолке было пятно. Сырое, плесневелое, похожее на материк. Она смотрела на него, пока он переворачивал её, пока боль взрывалась где-то внизу живота острой, режущей вспышкой. Она смотрела на пятно, когда он сжал её горло — не сильно, просто чтобы она не дышала слишком громко. Она смотрела на пятно, когда он кончил — с хриплым, почти жалобным выдохом, упал рядом и тут же закурил.

Тогда она закрыла глаза.

И внутри неё что-то умерло. Не тело — оно ещё мучительно дышало. А то, что делало её Белль. Девочка в дальней комнате сознания перестала биться в дверь. Она просто села на пол, обняла колени и замолчала. Навсегда.

Но он не убивал.

Он играл.

После того она теряла сознание трижды. Когда она очнулась в последний раз, его не было. Только пустота, холод, запах смерти и алый атласный бант, который он завязал ей на шее — не туго. Пока что.

Она поползла.

В темноте, на четвереньках, по бетону, с разодранными коленями и сломанными ногтями. Она ползла к светлой щели — к двери, которая вела в лес. Она плакала без звука — голосовые связки умерли ещё когда он был внутри. Каждый вдох отдавался в рёбрах болью, каждый выдох — кровью.

Она выползла. Голая, грязная, в синяках и ожогах, с глазами, в которых уже не было надежды. Она ползла по мокрой листве, по острым камням, по собственным слезам. И когда ветка хлестнула её по лицу, она не вздрогнула — просто потому, что больше не могла чувствовать.

Она замерла под деревом. Взяла горсть земли — просто чтобы вспомнить, что такое тепло живых ладоней. А он нашёл её через час. Сказал: «Ты плохо прячешься».

Дальнейшего она не помнила.

Только последнюю вспышку: небо через листву, его руки на её шее и то, как лента — эта алая, красивая, мерзкая лента — затянулась. Раз. Другой. Третий. Хруст в горле был похож на звук веток под сапогом. Она увидела звёзды. Одинокая, далёкая, холодная звезда — последнее, что она запомнила.

Грибник нашёл её через два дня.

Она лежала на спине, раскинув руки, как Христос на невидимом кресте. На лице — застывшая маска того, что было ужаснее крика. Рот приоткрыт, губы спеклись, из уголка — тёмная дорожка запёкшейся крови. Глаза были открыты, но не смотрели: роговицы помутнели, и в них отражалось только серое небо.

Алый бант на шее — единственное яркое пятно в этом гнилом зелёном аду — врезался в распухшую, чёрно-синюю кожу так глубоко, что его края сливались с мясом. На теле не было живого места: синяки слоились, как геологические породы — фиолетовые, жёлтые, чёрные, — отпечатки пальцев, укусов, ударов. Следы от сигарет, как чётки, выстроились вдоль позвоночника. И самое страшное: на внутренней стороне бедра ножом было вырезано слово. Грязно, глубоко, с рваными краями. «Моя».

Дознаватель смотрел на это двадцать минут. Потом закрыл глаза, долго стоял и дышал через раз. В протокол он написал сухие, казённые строки: «труп девушки, асфиксия, множественные телесные повреждения, характер насилия не подлежит описанию». Руки тряслись, когда он фотографировал её кисть — ту, что всё ещё сжимала горсть лесной земли, как единственное, что у неё осталось.

Этой ночью он не лёг спать. Сидел на кухне, сжимая кружку с чаем, и смотрел на дверь. Ему казалось, что сейчас зайдёт она — живая, целая, с этим бантом на шее, — и спросит: «Почему вы не успели?»

Он не знал, что ответить.

Её дело ушло в ящик «нераскрытых». Фотография. Алая лента в пакете. Ещё одно имя, которое теперь никто не произнесёт. И только ветер в лесу помнил, как она боролась. Как скребла ногтями землю. Как шептала что-то в последний миг — не молитву, а чьё-то имя. Мамы. С которой больше никогда не поговорит.

А через неделю на том же месте нашли ещё одну. Тоже с бантом. Тоже с этим сладким, тошнотворным запахом.