Фелаи пионеры

Солнце стояло в зените, выжигая дочерна деревянные бортики пионерского лагеря «Красная Зорька». После полдника, в тихий час, когда отряды затихали в своих корпусах, над ровными рядами кроватей повисала та особенная, густая тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков за окном и мерным дыханием спящих.

Федор лежал с идеально ровной спиной, сложив руки поверх синей пилотки на груди, как положено. Даже во сне он сохранял дисциплину. Ему снились "правильные" сны: марши, знамена, стройка, где он работает наравне со взрослыми. Он был лучшим в отряде барабанщиком, чей ритм задавал шаг всем остальным. В его тумбочке не было ничего лишнего, только устав и аккуратно подточенные карандаши.

В двух кроватях от него, свернувшись калачиком под тонким одеялом, лежал Николай. Во сне он был неспокоен: брови хмурились, а пальцы на подушке мелко подрагивали, будто перелистывая невидимые страницы. Спал он чутко, ухом припав к подушке, под которой в этот самый момент лежал потрепанный томик стихов Пушкина, обернутый в обложку от программного документа «Манифест Коммунистической партии» – Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В отличии от идейного Федора, Николай не был так одержим идеей коммунизма. Гоголь всегда интересовался "буржуазной" наукой и литературой, которую так сильно презирали его "товарищи".

Когда вожатая, проверив сон, бесшумно притворила дверь, Коля распахнул глаза. В них не было ни сонной поволоки, ни утренней мути, только острая ясность. Он полежал с минуту, прислушиваясь к ровному дыханию отряда и лишь когда удостоверился, что даже Достоевский, всегда чуткий к нарушениям, провалился в свой дисциплинарный сон, начал действовать.

Скользнув рукой под подушку, Гога нащупал томик стихов. Пальцы замерли на потрепанном корешке, чувствуя каждую вмятину. Обложка, мастерски переклеенная с Манифеста, была его главной защитой. Если бы кто-то заглянул в тумбочку, он увидел бы идеологически верную литературу.

Блондин открыл Пушкина на заложенной странице. Солнце, пробиваясь сквозь занавески, падало золотыми полосами на пожелтевшую бумагу. Он читал о свободе, о любви, о том, что не укладывалось в сухие формулировки устава. Каждое слово впитывалось в него, как глоток свежего воздуха в душной комнате. Он чувствовал, как внутри, под ребрами, разрастается тепло, неподвластное ни коммунистической этике, ни пионерским законам.