Фашизм как стиль

Фашистские режимы очень трудно детерминировать. Ведутся бесконечные споры об их правой, левой или обоюдной политической позиции; отличии итальянского корпоративизма от немецкого национал-социализма; почему фашизм это не нацизм и наоборот, тогда как есть неожиданный выход. Фашизм — это не политическая позиция, а определённый стиль жизни. «Правые — это те, кто эстетизируют политику, а левые — это те, кто политизируют эстетику». Отнюдь не правый мыслитель Вальтер Беньямин.

Концепция была предложена секретарём Эрнста Юнгера Армином Молером, который написал эссе «Фашизм как стиль» в 1973 году. К примеру, если марксист с пристрастием рассказывает, что фашизм – это ставленник средней и крупной буржуазии, решившей чужими руками уничтожить революционный большевизм, то это, конечно, во многом справедливо, но настоящему фашисту, не смотря на все экономические выкладки и многотомные монографии, на это просто наплевать. Почему? Да по кочану и по касторке. Получай по роже дубинкой с залитым туда свинцом. Ведь известный фашистский клич «Me ne frego» можно толерантно перевести, как «Мне плевать».

Германский исследователь Вольфанг Випперман или Умберто Эко, одинаково указывают, что слово «fascio», применявшееся в XIX веке для обозначения левых групп, было отжато Муссолини для его ветеранского движения, но, не смотря на серьёзные различия, перекочевало для обозначения аналогичных режимов вне Италии. Показательно, что национал-социалистический официоз неизменно величал Эрнста Юнгера негативным ярлыком «фашист», подчёркивая его отличие от истинного НС, а французский фашист Жорж Валуа погиб в немецком концлагере. Сегодня же слово фашист стало элементом политического кликушества: «Американские радикалы обзывали полицейских, не разделявших их вкусов по части курева, «фашистскими свиньями». Почему не паршивыми кагулями, не гадами фалангистами, не суками усташами, не погаными квислингами, не Анте Павеличами и не нацистами», задаёт риторический вопрос Умберто Эко. То есть содержание фашизма настолько размытое, что его невозможно найти в политической или экономических плоскостях. Тогда как родство таких разных рексистов, кодряновцев, ФНП Жака Дорио, национал-социалистов, пиренейского фашизма, рубашек Мосли и О’Даффи проходит как раз по стилю и образу жизни, которые: «пересекаются с другими образами действия на данном этапе и только вкупе с ними составляет стиль времени». Об этой мысли Армина Молера мы и поговорим.

Героизм и его поражение

В политическом смысле фашизм тоталитарен, апеллирует к массам, а не к индивиду, но одновременно он амбивалентен, обращается к личности, актору истории, превозносит героя и героическое. Фашист должен быть субъектом, тем, кто изменяет ход времени и одновременно может быть хоть булыжником, которым проломят чей-нибудь череп, хоть покорным камнем мостовой. Фашизм вылез из окопов Первой Мировой, где ползали ардити (букв. отважные) – штурмовики итальянской армии, подбирающиеся к окопам врага с зажатым в зубах кинжалом. Это стиль героев, любящих войну, как мать всех вещей. Прекрасный пример даёт одноглазый циклоп Габриэле Д’Аннунцио, когда культовый поэт в ходе Первой Мировой совершил ночной налёт на Вену, чтобы опорожнить над зданием парламента… горшок с капустой. Или Гвидо Келлер, лётчик-аристократ, живший на дереве вместе со своим орлом, а во время царствования в пиратской республике Фиуме, украл для голодающего гарнизона свинью. Он кое-как загрузил её в свой самолёт, но, увы, при посадке в Фиуме свинья оказалась настолько тяжела, что пробила задницей фюзеляж аэроплана, и её пришлось использовать вместо шасси. Хрюшку размазало по всему аэродрому. А вообще республика Фиуме, националистическое и кокаиновое царство, и есть квинтэссенция фашизма. Когда Италию кинули по итогам Первой Мировой, реваншисты захватили то, что ей причиталось по закону войны – городок Фиуме. Всё тот же Аннунцио созвал в город бандитов, маргиналов, поэтов, сюрреалистов и даже того самого Тосканини, которому отдал пост министра красоты. Конституция республики была написана в стихах, а на флаге уроборос окаймлял Большую Медведицу. В республике проходили парады, театрализованные гладиаторские бои с учебными гранатами, а кокаин раздавался прямо на улицах. Но Фиуме – это не только отряд красивых юношей, поклявшихся в нём умереть и эту клятву исполнивших, но и поза, всего лишь форма, полная внутренней безысходности. Превознося авангардизм Фиуме, многие забывают, что оно существовало не благодаря, а вопреки – если бы не окружившая город итальянская армия, то всё закончилось бы гораздо раньше, и тогда вздорное синдикалистское княжество, напоминающее размахом и помпезностью эпоху Возрождения, стало бы обыкновенным призраком. Но только это и важно. Потому что фашизм – это не победа. Фашизм – это желание поскорей ввязаться в драку.

Культ юности и смерти

Фашизм гнёт подкову жизни, на концах которой юность и смерть. Жизнь идеального фашиста должна закончиться не позднее тридцати: «Гусар, который не убит в тридцать лет, не гусар, а дерьмо!». Так сказал французский кавалерист Антуан Ласалль и погиб в тридцать четыре. Но фашистский культ смерти не заточен на смерть врага. В первую очередь он прославляет собственную смерть. От этого — черепа на одежде, любовь к опасности, чёрные, как траур, рубашки, игра с оружием и рискующее сердце. Когда отец футуризма Маринетти приехал в нацистскую Германию, то его встречал приветственной речью поэт-экспрессионист Готфрид Бенн, который выделил основные фашистские черты, говоря всего о трёх формах: «чёрной рубашке, символизирующей ужас и смерть, боевом кличе “a noi” и боевой песни “Giovinezza”». Идеология? Корпоративизм? Примат этатизма над биологией? Не, не слышал. Причём футуристические идеи, авангард, даже экспрессионизм в Рейхе воспринимались, как дегенеративное искусство, поэтому к приехавшему Маринетти в Германии отнеслись настороженно, как потом и к Готфриду Бенну, ушедшему во внутреннюю эмиграцию. Принять смерть с достоинством, читать палачам стихи, как сделал это Николай Гумилёв, сформировавшийся, кстати, под влиянием Д‘Аннунцио, вот идеал фашиста. Поэтому в момент расстрела Муссолини, настоящим фашистом оказался не он, сломленный и потерявшийся диктатор, а его любимая Кларетта Петаччи. Она легко пошла на смерть ради человека, которого любила, и который в одночасье стал никем и ничем. При расстреле женщина даже заслонила Муссолини от автоматной очереди партизан. К слову, первую и единственную ночь вдвоём любовники провели как раз перед расстрелом. И это тоже стиль ценою в жизнь. А лучше всего фашистский миф юности и смерти характеризует оборона Алькасара во время гражданской войны в Испании. Согласно мифическому канону, крепость обороняли националисты, а осаждали красные, которые взяли в заложники сына коменданта по имени Москардо и связались с ним по телефону:

Сын: – Папа!

Москардо: – Да, сын, в чем дело?

Сын: – Они говорят, что расстреляют меня, если ты не сдашь крепость.

Москардо: – Тогда вручи свою душу Господу, крикни: "Да здравствует Испания!" и умри как патриот.

Сын: – Я обнимаю тебя, папа.

Москардо: – И я обнимаю тебя, сын.

Антибуржуазность

Фашизм презирает буржуа, как тип человека, которому от жизни нужен только шницель с капустой. Бюргеры, обыватели, лавочники – это пассажиры истории, которые, по выражению Юнгера, даже армию умудряются сделать посмешищем. Буржуа – это тот, кто украл приключения и похитил сказку. Стиль фашизма находится между молотом коммунизма и наковальней мещанства. Разгульный, лихой, опасный образ жизни фашиста, образ мореплавателя и альпиниста, противостоит мягкому креслу гостиной и пивной пенке. Когда обыватель мерит себе пульс, фашист мерит скорость на спидометре мотоцикла. Как фашисты провели реформу железных дорог? На подножке поезда по всей стране колесил босс Эдоардо Торре, который соскакивал на платформу и начинал колотить нерадивых служащих рукояткой револьвера. Способен ли на что-то похожее либеральный кабинет министров? Нет, потому что буржуа хуже, чем преступник. Не кто-нибудь, а Эрнст Юнгер сказал. Буржуа и герой – это не два разных культурных типа, а два разных антропологических типа. Как писал социолог Вернер Зомбарт: «Торгаш и герой — они образуют два великих тезиса, как бы два полюса для ориентации человека на Земле. Торгаш подходит к жизни с вопросом: что ты, жизнь, можешь мне дать? Он хочет брать, хочет за счёт, по возможности, наименьшего действия со своей стороны выменять для себя, по возможности, больше, хочет заключить с жизнью приносящую выгоду сделку; это означает, что он беден. Герой вступает в жизнь с вопросом: жизнь, что я могу дать тебе? Он хочет дарить, хочет себя растратить, пожертвовать собой — без какого-либо ответного дара; это означает, что он богат. Торгаш говорит только о «правах», герой — только о лежащем на нём долге; и даже выполнив свои обязанности, он всё ещё чувствует в себе склонность отдавать». Но антибуржуазность фашиста скорее эстетическая, чем политическая, иначе чернорубашечники громили бы душевных слесарей не в стихах и памфлетах, а у расстрельной стенки.

Можно и дальше выделять черты фашистского стиля, где найдётся место воинственности и устремлению в будущее, секуляризованной религиозности и культу силы, но это заняло бы слишком много времени. Реже говорят о юморе и смехе, как о части фашистского стиля. И это не только насмешка над врагом или смертью. Фашизм был помпезен, кичлив, карикатурен – он долго и с упоением рассказывал про культ войны, а в самой войне действовал на редкость бездарно. Факельные шествия, скопированные у немцев, чуть не подожгли Рим. Всего лишь «картонный лев», как едко замечали национал-социалисты по поводу Бенито Муссолини. Чем-то стиль фашизма напоминает Валерию Новодворскую. Непримиримой женщине, идущей наперекор современности, вообще было наплевать, что о ней думают. Огненная публицистика, по-юношески поедающая мороженное, славила пять процентов славянских викингов в противовес русской инфузории-туфельке. Героическая мадам, готовая воевать с Россией хоть целую вечность, была смешна и немножко нелепа. Фашизм, как Валерия Новодворская, всегда стоит посреди современности в красивом белом пальто.

Для фашиста неважна теория или идеология. Что уж говорить, раз крохотная «Доктрина фашизма» была написана лишь в 1932 году, после десяти лет пребывания фашистов у власти. Фашисты взаимодействуют с реальностью за счёт стиля. Форма для них не то, чтобы важнее содержания, но эти понятия вообще не лежат в плоскости «хорошо» или «плохо». Стиль фашизма не дуален, хотя и ему нужен враг, а многообразен в своём единстве. Иначе и быть не могло для антикоммунистического движения, чей лидер долгое время был самым радикальным социалистом Италии, а стиль складывался из турецких фесок и автомобиля «Fiat».

Интересно, что модернистские идеи начала ХХ столетия (фашизм, в лучшем случае, был альтермодернистским проектом) позже раскрылись в неформальных, субкультурных движениях. Это ведь тоже движения стиля: только вместо чёрной рубашки там выбирают хипповскую джинсу или бомбер. Сегодня неформальная общность создаёт свой стиль, а затем, при большой удаче, воюет за него также, как воевала бы за политический принцип. И то, что сегодня фашизм прекрасно существует без какой-либо политической партии, живого авторитета, без какой-либо вертикальной институции, а представлен исключительно стилягами, не движениями, а людьми-статиками, коллекционерами, путешественниками и солдатами удачи, лишний раз доказывает, что фашизм был и остаётся стилем. Для его существования не требуется фашистское государство, скорее, когда таковое образуется, фашизм начинает истончаться и пропадать. Для фашизма требуется личность, переживающая серьёзный экзистенциальный кризис, личность, которая бы вновь проживала реальность, как пропасть между XIX и ХХ веками, личность, которая стремилась бы обрести единство в борьбе, когда самой борьбы не существует. Поэтому, когда мы говорим, что фашизм – это стиль, а не идеология, значит, он больше не привязывается к конкретным режимам, а шагает в историю, в прошлое и в будущее. Поэтому фашизм – это Готфрид Бенн и «Семнадцать мгновений весны» Татьяны Лионозовой, Муций Сцевола и гоночный автомобиль, Эрнст Юнгер и Дон Кихот, Д’Аннунцио и взятый в фашистский гимн Данте Алигьере, Эзра Паунд и железная клетка, куда его посадили безбожные американцы… Когда больше нет фюрера, вождя, каудильо, капитана, поглавника, всё, что остаётся – это искать точку опоры в себе. В помощь призывается тигр из соседнего зоопарка и правый анархизм.

Фашизм сегодня выбор одиночек. И это, наверное, тоже определённый стиль.