ФРУКТ НА ДВОИХ

В десять вечера на крыше, с вещами. Жду.

Ф.

На матрасе лежали личные вещи вперемешку с мусором, вытряхнутом из старого походного рюкзака. Фантики и ободранные салфетки нежно засыпали то, что должно было быть уже упаковано. Пара дорожных атласов, три пары носков и трусов без дырок, тёплый свитер с оленями, батон хлеба в пакете, пока что пустой термос, книга Оскара Уайльда "Кентервильское привидение" и пластыри. Много ещё было не найдено. Много еще нужно было бросить на матрас, чтобы потом в поте лица запихивать в рюкзак.

Хенджин прислонился к дверному проему, перечитывая записку. В углу скомканной бумажки «Ф» нарисовал несколько кривых звездочек и улитку.

«Ф». Феликс. Мальчик с золотыми волосами, которого нужно обнять и накормить. Мальчик, который ходит в шортах и любит ириски. Мальчик, которому всего восемнадцать, у которого могла бы быть приключения и целая жизнь впереди.

Время поджимало. Через полчаса вернуться соседи, которые могут быстро растащить все награбленное, и, наверное, отпинать. Возможно, даже ногами. Хенджин скинул весь мусор на пол и запихал под матрас. Вещи нужно было собрать быстро – он и так потерял много времени.

Вместе с вышеперечисленным в рюкзаке начали появляться: фонарик без батареек, тридцать один доллар, колючий синий шарф, ржавый складной ножик, маленькая кастрюлька без крышки, три грецких ореха и рассыпчатый одуванчиковый чай. Подумав, Хенджин вытащил из рюкзака ножик и сунул в карман. Феликс возьмет раза в два больше. В его духе было бы взять то, что уже давно сломано, порвано, растоптано временем, поэтому за инвентарь в их «поход» Хенджин маленько переживал. Рюкзак же все разбухал, пока его не набили до отказа и не засунули под кровать.

Вскоре вернулись соседи. Три упитанных мальчика тащили за собой коробку из-под холодильника. Они громко ругались и били по стенам, проталкивая картон в дверной проем. Все они были хоть и не братья, но чертовски похожими друг на друга. Прыщавые и бритые, они смеялись, похрюкивая, и походили больше на поросят, чем на подростков.

Стараясь не обращать на себя внимания, Хенджин снова достал записку и перечитал. В десять еще не стемнеет полностью, но Феликсу нужно время, прежде чем уйти.

Побег они спланировали за несколько часов. Во время очередной пробежки по врачам парню вынесли уже окончательный вердикт, после которого Феликс и загорелся идеей сбежать. Да, ненадолго. Да, без средств. Но они и не нужны, когда время уже на исходе.

Эту новость Хенджин варил в себе долго. Уже после придумки плана, во время долгого ожидания подходящего момента, у него было достаточно времени обвинить себя. Хенджин выскребал свою боль чайной ложкой, давясь слезами. Он знал, что ничего уже не изменится, и что давно нужно было принять правду такой, какая она есть, но предательская вера в чудо все ещё грызла его изнутри.

Время шло. Половина восьмого. Хенджин лег сидел на кровати, посматривая то в окно, то на часы. Наручные часики напомнили о Сынмине. Надо было с ним попрощаться, но Хенджин не знал, как. Не хотелось превращать все в слезливую драму, за которой всегда следовал счастливый финал.

Он не успел хорошенько обдумать это мысль – в дверь постучали. Сразу несколько быстрых ударов. Объявив соседям, что гости к нему, Хенджин сунул записку в раздутый карман и вышел в коридор. Там его ждал Сынмин.

От гостя несло машинным маслом. На джинсовом комбинезоне и щеках остались жирные пятна. Парень старательно их прятал, прижимая подбородок к груди. Левый рукав кофты отрешенно болтался, запачканный краской и соплями.

— Пошли, – Сынмин подцепил Хенджина на край футболки твердой поступью повел вдоль коридора.

Пахло кошачьей мочой. Тут и там краска потрескалась, а осыпавшаяся штукатурка перхотью лежала на плинтусах.

Сынмин юркнул в узкую дверь. Пыльная кладовка пахла нафталином и химией. Хенджин прикрыл за собой дверь, и узкая комната погрузилась в кромешную темноту. Сынмин сильнее сжал чужую футболку и быстро затараторил:

— Я починил вам два велика. Не знаю, надолго ли их хватит, но цепи на них хорошие. Когда все пойдут ужинать, у вас будет около получаса. Велики стоят в шиповнике. В сарай ставить не стал, могут накрыть. Вы все взяли?

— Да, – Хенджин старался разглядеть лицо друга в темноте. Чужая рука отпустила его, и контакт пропал во всем. Будто Хенджина держали, а теперь он летел в пропасть, и ничего уже его не спасало.

— Держи. Это все, что у меня есть.

В руку сунули несколько бумажек. Даже на ощупь было ясно – деньги.

— Да н-не надо.

— Не отказывайся. Вам с Феликсом надо что-то есть.

— Я взял х-хлеб, Феликс тоже что-то возьмет.

— Не знаю, что вы там взяли, но одним хлебом вы на наедитесь. К тому же, вас двое.

— Н-ну да. Феликс обжора.

— Тогда тем более не отказывайся. И это... часы не снимай. Вдруг понадобятся. А как вернешься – я тебе их почищу.

Хенджину было чертовски больно. Хотелось упасть на пол, рыдать и бить себя по голове руками, лишь бы это прекратилось. Хотелось извертеться, но перегрызть себе глотку самолично, только бы не слышать тихие всхлипы в темноте.

Сынмин тенью подлетел и прижался всем телом к другу. Прижался так, чтобы их одежда прошилась одним толстым швом, чтобы ни один из них никуда не сбежал. Хенджин сжимал друга так сильно, как только мог.

— Я не вернусь.

— Я знаю.

У Сынмина не было левой руки, поэтому обнимать его всегда нужно было за двоих. Сжимая его в объятиях, хотелось дать ему хоть на секунду чувство целостности.

В этом месте нельзя было быть одиноким. Каждый тут был разбит и не склеен, и почувствовать себя целиковым можно было только сплетясь с таким же поломанным, как ты.

За дверью послышалось цоканье каблуков. Толстое женское тело балансировало на шпильках, будто цирковой медведь на велосипеде.

— Кто там шляется?

В темноте шмыгнули носом.

— Я сейчас выйду. Ты пойдешь, когда она свалит, – еле слышно прошептал Сынмин и похлопал друга по плечу. – Дальше ты сам. Прощай.

Хенджин не услышал, как однорукий прошмыгнул за дверь.

— Тебе говорили не ходить в служебные комнаты?

— Говорили.

— Тогда что ты там делал? За мной. Кто твой преподаватель?

Каблуки заклацали по полу вместе с протертыми кедами вглубь коридора, и больше Хенджин их не слышал.

Он так и не увидел лицо своего лучшего друга, знал, что это был последний шанс.

***

Они сидели на крыше, уперевшись пятками в черепицу. На коленях мальчика с волосами цвета солнца лежал пакет с апельсинами. Угощение не трогали, пытаясь растянуть удовольствие как можно дольше. Они только изредка переглядывались, будто решаясь попробовать. Надо было красиво и вкусно попрощаться с этим местом.

— Ты будешь скучать по этому месту?

— Н-наверное.

Феликс и Хенджин поклялись быть влюбленными в жизнь и друг в друга, пока гибель не разлучит их. Но юные не боятся смерти, как новорожденные ягнята не боятся волков.

Феликс скривился, хлопая по карманам в поиске свободной тары. Найдя пакет, блондин расслабил мышцы лица, и в пакет обрушился сильный, скрипучий, похожий больше на рыдание кашель. Тёмная мутная слизь капала в пакет, плечи вздрагивали, а Феликс старался глотнуть как можно больше воздуха. Хенджин обреченно смотрел на парня. Он не знал, как помочь, и каждый такой приступ напоминал ему о том, что все в этом мире не вечно. И Феликс, и он умрут, причём довольно скоро.

В глубине души Хенджин хотел умереть раньше Феликса.

Блондин, откинув от себя пакет, пока тот не начал протекать, достал апельсин и подцепил ногтем кожуру. В лицо брызнул кислый сок.

— Куда п-поедем сначала?

— Хм... – Феликс отрывал кожуру медленно, одной длинной полоской. Лицо у него было спокойное, будто минуту назад он не выглядел так, будто умрет прямо сейчас. – Нас ждут Лондон-Париж-Копенгаген! Я хочу увидеть все и побывать везде.

Хенджин прикусил язык, чтобы не спросить «А успеет ли он?».

— Я слишком юн, чтобы сидеть на одном месте.

Феликс протянул половину апельсина. Липкий сок стекал по его ладоням, пачкая шорты.

— Отк-куда ты взял?

— У девчонок.

Девочки. Милые существа, похожие худобой на мальчишек, но с голосами гораздо нежнее. Они жили в правом крыле одним большим шабашем, и с ребятами пересекались редко. Феликса они полюбили: то ли они воспринимали его за беззащитного котёнка, то ли Феликс сам был похож на девочку.

— Они отдали мне все, – вздохнул блондин, отковыривая дольку апельсина.

— Разве это п-плохо?

— Не люблю, когда ко мне относятся, как к дохляку. Они ведь специально, понимаешь? А меня бесит это все. Они все думают, что я уже одной ногой в гробу.

— Я т-так н... н... – воздух застревал в горле, заставляя открывать и закрывать рот, будто рыбка в живом уголке. Хенджин и его заикание ненавидели врать. Воздуха будто сразу не хватало, а язык переставал слушаться.

Феликс положил липкую от сока ладонь на чужое колено и начал размеренно похлопывать по нему. Четкий и размеренный ритм помогал выговорить то, что не вылезло изо рта. Хенджин глотнул воздуха и наконец закончил в ритм:

—...не думаю.

— Я надеюсь.

Феликс сунул ещё одну дольку в рот. Хенджин внимательно смотрел на еду. Апельсин был очень похож по цвету на закат. Ярко-рыжий, с желтым ореолом между сладкой мякотью и кожурой.

— Ты никогда не думал о том, что апельсин – это фрукт на двоих?

— На д-двоих?

— Ага. Апельсин, как и любовь, слишком большой на одного. Его нужно с кем-то делить. Два человека должны перетерпеть горькую кожуру, чтобы потом сполна насладиться вкусной серединой.

— А если пара не успела добраться до с-середины?

— Каждому свое, – кашлянул Феликс.

Солнце все сильнее закатывалось за горизонт. Скоро нужно было спускаться, брать рюкзаки и лезть шиповник за великами. Убирать ошкурки никто не планировал: пускай они останутся на этой черепице и сохнут под солнцем. Пускай девчонки, взобравшись на крышу, найдут их, и примут этот знак благодарности.

Хенджин проникся любовью к этому вечеру.

Сегодня они уйдут, чтобы уже никогда не вернуться.

— Я хочу умереть в-вместе с тобой.

— Чего? – Феликс чуть не выронил пакет с апельсинами.

Хенджин посмотрел в карие глаза, и увидел в них свое же отражение.

— Феликс, я не хочу дальше молчать об этом. Мы оба знаем, что ты... что тебя скоро не станет. А я не хочу жить без тебя, понимаешь? Весь этот побег потеряет смысл, когда ты умрешь, поэтому, — он достал из кармана ржавый складной нож, – вот. Когда ты свалишься, я убью себя. Смелости мне хватит. Я не боюсь смерти, самое страшное я уже пережил. Когда я узнал, что ты болен, это... это словами не описать. А когда сказали, что тебя уже не вылечат, и что эти поздние стадии… Тогда что-то внутри меня оборвалось. Все вредная надеялся на врачей, но когда они самолично отказались… Ты меня пойми, мне этот мир без тебя не нужен.

Карие глаза испуганно смотрели на него.

Хенджин ни разу не заикнулся.

— Я... я не знаю, это как-то... – начал Феликс, когда они уже спускались по лестнице. Хенджин уже спустился, и теперь, придерживая деревянную лестницу, страховал.

— Пожалуйста.

— Я не в праве решать твою судьбу своими болячками.

Спустившись, парни стояли посреди низенького, лишенного света чердака.

— Нет, в п-праве. Если бы было б-больше времени, я бы сделал тебе предложение.

Феликс снова зашелся своим могильным кашлем, сплевывая мокроту на пол.

— Я испортил момент? – спросил он, отдышавшись.

— С-самую малость.

— Извини.

В темноте Феликсовы руки ощущались гораздо сильнее. Хенджин почувствовал, как худые запястья укладываются ему на плечи, и как приближается горячее дыхание.

— Мы давно не целовались. Ну ничего, время у нас ещё будет.

— А я боюсь, что не б-будет, – с этими словами Хенджин аккуратно нашёл чужие губы и аккуратно поцеловал.

Нежно, тихо, почти не двигая губами. Это было больше прикосновение, чем поцелуй. Губы Феликса были пухлые и мягкие, как у девчонки, и целовать их Хенджин мог гораздо лучше, чем сказать о своей любви вслух. Время будто замерло. Они действительно давно не целовались.

Феликс притянул парня ближе, и, разорвав поцелуй, обнял его.

Пока они здесь, спешить не надо. Они стояли обнявшись в полной темноте еще очень долго.

Два мальчика, которых не станет.

Феликс мог умереть, а Хенджин не мог не умереть вместе с ним.