ФРАНЦИЯ

Чонгук прижал его к холодной металлической ограде моста, его руки были повсюду — под курткой, под ремнём, под поясом брюк, и Тэхен не останавливал его. Он сам тянул Чонгука за волосы, сам выгибался навстречу каждому прикосновению, хотя разум кричал, что это безумие, что их могут увидеть, что это не он, не Тэхен, который никогда не позволял себе терять контроль.

Но Париж ночью, огни башни, отражающиеся в Сене, и руки этого мужчины, которые будто знали его тело лучше, чем он сам — всё это ломало его сопротивление.

— Ты такой… — Чонгук стонал между поцелуями, его пальцы наконец нашли то, чего жаждали, и Тэхен вскрикнул, впиваясь ногтями в его плечи. — Такой тугой. Такой горячий. *Mon Dieu*, Тэхен, ты сводишь меня с ума.

— Заткнись, — прошипел Тэхен, но его бёдра сами двигались навстречу ладони Чонгука, и он уже не мог притворяться, что это не то, чего он хочет. — Заткнись и делай это быстрее.

Чонгук засмеялся, низко и грязно, и его пальцы сжали крепче, заставляя Тэхена застонать в голодное небо Парижа.

— Нет, — прошептал он. — Медленно. Я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь. Чтобы каждый раз, когда ты увидишь эту башню, ты вспоминал, как я заставил тебя кончить от одного прикосновения.

Тэхен пытался противится, но его тело предавало его, дрожа от каждого движения, каждой ласки. Когда Чонгук наконец опустился на колени перед ним, Тэхен понял, что проиграл эту битву ещё в ту секунду, когда согласился на ужин.

Губы Чонгука были горячими да же сквозь ткань. Его язык — влажным и настойчивым, когда он наконец освободил Тэхена от брюк. Тэхен задохнулся, его пальцы судорожно сжали волосы Чонгука, и он уже не мог думать ни о чём, кроме как о том, как эти губы обхватывают его, как этот язык проводит по каждой вене, как Чонгук стонет, будто это *он* получает удовольствие.

— Ты… — Тэхен не мог говорить, его голос сорвался на стон. — Ты делаешь это… специально.

Чонгук оторвался на секунду, его губы блестели, а глаза горели.

— Да. Чтобы ты больше никогда не думал об уезде.

И затем его рот снова сомкнулся вокруг Тэхена, и последний аргумент растворился в темноте, в огнях Парижа, в жарком дыхании мужчины на коленях, который клялся, что не отпустит его.