Eternal War. Вторая глава.

– Значит, оружие и информация, – медленно, почти по слогам, повторил Уилсон, и в его устах эти слова прозвучали как название неизлечимой болезни. – А конкретнее? Тебе «узи» с подствольником или карта с крестиком, где зарыт клад? Я, знаешь ли, не бюро добрых услуг, у меня ассортимент ограничен.

Он сунул-таки сигарету в рот, но прикуривать не торопился. Вместо этого он смотрел на Дейва, и во взгляде его читалось сложное, почти лихорадочное вычисление. Он знал с той самой секунды, как увидел его на пороге – не просто гостя, а вестника беды. Пять лет – срок достаточный, чтобы залечить раны или, наоборот, дать ненависти прорасти и окрепнуть, как корням сорняка, разламывающим бетон. Глядя на заострившиеся черты лица Дейва, на этот его новый, тяжелый неподвижный взгляд, Уилсон понял, что случилось второе. Ему не нужно было спрашивать фамилию. фамилия была одна на двоих с этим проклятым городом.

– Ты даже не изменился, – проговорил он, вынимая сигарету и постукивая ею по подлокотнику. – Все такой же многословный. Я тебе в прошлый раз чуть ли не клещами слова тащил, и с тех пор ничего не поменялось. Ладно, Дейв, не хочешь играть в угадайку – давай в открытую. Ты приехал за Коулом.

Это был приговор.

В комнате словно понизилась температура. Желтый свет лампы сделался резче, тени от фигур на стенах – длиннее и чернее. Дейв не вздрогнул, не изменился в лице, но его пальцы, лежавшие на колене, медленно сжались в кулак. Это было единственное движение, и от Уилсона оно не укрылось.

– Да, – сказал Дейв.

Уилсон шумно выдохнул, и сигарета в его пальцах переломилась пополам. Табак посыпался на его джинсы. Он чертыхнулся сквозь зубы, смахнул крошки на пол и резко встал с кресла. Нервы его, обычно спрятанные за семью замками сарказма, сейчас звенели оголенными проводами. Он заметался по тесному номеру – три шага до окна, три обратно.

– Коул, – сказал он, и в голосе его прозвучала вековая усталость. – Конечно же, черт побери, Коул. А я-то, дурак, думал – может, ограбление банка, может, карточный долг, может, еще какая ерунда, с чем я бы справился парой звонков и сотней баксов. Но нет, ты сразу решил взять быка за рога. Ты понимаешь, что это самоубийство? Ты понимаешь, что в прошлый раз ты выбрался из Лост-Крика чудом? Чудом, Дейв! Моим и твоим, и, видит бог, я не знаю, чьего там было больше процентов. Ты был мальчишкой, перепуганным, сломанным, и единственным твоим желанием было бежать. А теперь ты хочешь вернуться и постучать в его дверь?

Дейв сидел, не двигаясь, как камень. Он позволял этому словесному потоку омывать его, не пытаясь вставить ни слова в защиту. Он знал: Уилсону нужно выговориться. Он видел, как у того подрагивают руки, как желваки ходят на скулах.

Уилсон остановился прямо перед ним, возвышаясь над сидящим Дейвом.

– Ты хоть помнишь, что он с тобой делал? – спросил он тихо. – Или за пять лет память решила услужливо выбелить все черное? Могу напомнить. Могу в деталях описать, в каком состоянии я тебя нашел в лесу, в девяти милях отсюда! Тебе было девять лет. Девять. У тебя были сломаны два ребра, ключица и пальцы на правой руке. Ты был одет в какую-то рвань, пропитанную кровью, которая уже начала запекаться. Ты не разговаривал три недели, ты боялся людей хуже, чем смерти. Ты кричал по ночам так, что у меня волосы дыбом вставали, а ты знаешь, меня трудно пронять.

Дейв молчал. Он помнил, помнил каждую секунду. Не только боль – боль как раз стерлась, превратилась в общий фон, как гул далекой автомагистрали. Он помнил запах: машинного масла, пота и сырой земли в подвале, где Коул держал его. Помнил звук его шагов – тяжелых, размеренных, каждое «тук-тук-тук» по деревянным ступеням означало, что сейчас снова начнется ад. Помнил холод, который, казалось, поселился в костях и с тех пор не уходил.

– Я ничего не забыл, Уилсон, – произнес он наконец. Его голос был тихим, но ровным, как линия горизонта в степи. – Именно поэтому я здесь.

Уилсон смотрел на него сверху вниз, и выражение его лица менялось – гнев, страх, отчаяние – все это промелькнуло и угасло, оставив только одну эмоцию, которую Дейв меньше всего ожидал увидеть: боль, чистую, незамутненную боль.

– Ты же мне как сын, придурок ты этакий, – сказал Уилсон севшим голосом. – Я тебя с того леса на горбу тащил. Я тебя по врачам возил, документы тебе новые делал, я тебя учил всему – как стрелять, как драться, как за машиной следить, чтобы ты, не дай бог, больше никогда не оказался в положении жертвы. И ты думаешь, я тебя сейчас просто отпущу? Думаешь, я тебе похлопаю по плечу и скажу: «Ну, удачи, сынок, пришли открытку с того света»?

– Я думаю, ты мне поможешь, – сказал Дейв. – Потому что если не поможешь – я пойду один. И тогда мои шансы действительно будут равны нулю.

Уилсон застонал сквозь зубы. Он резко развернулся, схватил со стола пачку «Мальборо», вытряхнул новую сигарету и на этот раз прикурил. Жадно, глубоко затянулся, словно это был кислород, а не дым. Выпустил струю в потолок. Плечи его опустились.

– Манипулятор хренов, – пробормотал он. – Знаешь ведь, на что давить, с самого детства знаешь...

Он прошел к окну, отодвинул тяжелую штору и выглянул наружу. На парковке стоял черный «Шевроле Каприс» – чистый, блестящий, словно хищный зверь, притаившийся в темноте. Машина, на которой он сам учил Дейва водить. На мгновение Уилсону показалось, что он смотрит в прошлое – вот они вдвоем на пыльном проселке, Дейву четырнадцать, он еще нескладный подросток с вечно настороженным взглядом, и Уилсон, смеясь, орет ему: «Сцепление, сцепление выжми, ты коробку мне угробишь!». Это было хорошее время. Тогда ему казалось, что он смог его спасти.

Теперь иллюзия разбилась.

Он задернул штору и повернулся к Дейву.

– Ладно, – сказал он. – Допустим, ты, мать твою, убедил меня. Допустим, я в доле. Рассказывай свой план. Он у тебя ведь есть? Или ты просто хотел подкатить к логову зверя, посигналить фарами и крикнуть: «Выходи, подлый трус»?

– План есть, – кивнул Дейв. – Мне нужно знать, где он сейчас. Где живет, кто его охраняет, чем он занимается. Пять лет – долгий срок, многое могло поменяться. Но суть осталась прежней: Коул – не просто маньяк, убивавший для развлечения. Он был частью системы, а точнее шерифом, которого покрывали сверху. Ты сам говорил.

– Говорил, – нехотя подтвердил Уилсон. – И не просто говорил. Я предупреждал тебя держаться от этого подальше. Коул ушел в отставку через год после того, как ты исчез. Официальная версия – проблемы со здоровьем. Неофициальная – его деликатно попросили, чтобы замять череду скандалов. Пропадали люди в округе, Дейв. Не только ты. Ты был самым молодым из тех, кто выжил. Остальных нашли, вернее, нашли то, что от них осталось.

– Значит, он залег на дно. Что еще?

Уилсон затушил сигарету и снова сел в кресло. Теперь он говорил деловито, собранно – та маска шута, которую он так любил носить, исчезла, обнажив человека, который привык работать с опасной информацией.

– Я слышал, он купил большой участок земли к северу от города, у самого подножия хребта. Места там глухие, соседей нет на много миль. Построил себе что-то вроде крепости: высокий забор, камеры, собаки. Официально он там разводит лошадей, но я думаю, ты и сам понимаешь, что это лишь прикрытие. Он параноик. Он знает, что врагов у него больше, чем волос на голове, и готовится к осаде.

– Кто у него работает?

– Пара бывших копов, уволенных за жестокость. Один снайпер, списанный из армии по психологической непригодности. И с десяток наемников, которые меняются каждые пару месяцев – Коул никому не доверяет надолго. Охрана серьезная, Дейв. Это тебе не в подворотне наркомана грабануть.

– Я не собираюсь его грабить, – сказал Дейв. – Мне нужно попасть внутрь. И мне нужно оружие, которое не заклинит в самый неподходящий момент.

Уилсон вздохнул. Полез под кровать и вытащил оттуда длинный металлический кейс, поцарапанный, с надежными кодовыми замками. Щелкнул застежками, открыл. Внутри, в поролоновых выемках, лежало то, что заставило бы любого законопослушного гражданина побледнеть и попятиться. Пистолеты, револьверы, разобранная штурмовая винтовка, коробки с патронами. Уилсон не был просто барменом в забытой богом забегаловке – он был человеком, который знал, что в таких местах, как Лост-Крик, доброе слово и пистолет работают куда эффективнее, чем просто доброе слово.

– Выбирай, – сказал он. – Все равно этот арсенал тут пылится без дела.

Дейв склонился над кейсом. Он не стал хватать самое большое и грозное – вместо этого его пальцы легли на компактный «Зиг Зауэр» с накладками из темного дерева. Вынул, проверил обойму, передернул затвор. Движения были отточенными, машинальными – Уилсон сам учил его этому, и учил хорошо.

– Этот, – сказал Дейв. – И еще нож.

– Нож в бардачке твоей колымаги, – отозвался Уилсон. – Тот самый, с фиксированным лезвием, который я тебе подарил на восемнадцатилетие. Я проверял, – у тебя бардачок открылся на секунду. Я его за версту узнаю. Так что не ври мне, что ты приехал без подготовки.

Дейв не ответил, только уголок его губ чуть дернулся – то ли усмешка, то ли ее бледная тень.

Уилсон защелкнул кейс и задвинул его обратно под кровать. Затем поднялся и направился к столу, где среди бумаг и мусора стояла старая кофеварка.

– Есть будешь? – спросил он, не оборачиваясь. – У меня где-то был хлеб и тушенка. Ты выглядишь так, будто последний раз ел неделю назад.

– Я не голоден.

– А я не спрашивал, голоден ли ты. Я спросил, будешь ли ты есть. Садись за стол, Дейв.

В его тоне прорезалась та непререкаемая отцовская интонация, которая всегда раздражала Дейва и которой он всегда неосознанно подчинялся. Он встал с кровати и пересел за стол. Уилсон тем временем уже возился с кофеваркой, насыпая молотый кофе в фильтр и заливая воду.

– Кофе будешь пить, – продолжал он, словно размышляя вслух. – И съешь хотя бы бутерброд. Потому что, зная твой план – а я его уже примерно представляю, – тебе понадобятся силы. И холодная голова. Кофе обеспечит первое, еда – второе. А там, глядишь, мы вместе придумаем что-нибудь менее самоубийственное, чем лобовая атака на крепость безумного экс-шерифа.

– Ты сказал «мы», – заметил Дейв.

Уилсон замер на секунду, а затем продолжил нарезать хлеб, делая вид, что увлечен этим процессом.

– Оговорочка по Фрейду, – бросил он. – Не обращай внимания.

– Уилсон.

– Что «Уилсон»? Я в этом участвую, ясно тебе? Я не собираюсь отсиживаться в этом чертовом баре и ждать новостей, гадая, жив ты или уже кормишь червей в какой-нибудь безымянной могиле. Ты – единственная семья, которая у меня есть, тупой ты, упрямый мальчишка. И если уж ты решил сдохнуть, то я хочу хотя бы видеть это своими глазами, чтобы потом было кому рассказать, каким ты был идиотом.

Он швырнул нож на стол – тот, которым резал хлеб – и резко обернулся к Дейву. Глаза его блестели, но он уже взял себя в руки.

– Так, – сказал он. – Давай по порядку. Ты знаешь, как попасть внутрь?

Дейв взял со стола ломоть хлеба, но есть не торопился. Он смотрел на Уилсона и видел перед собой человека, который когда-то вытащил его с того света – и, похоже, готов был сделать это снова, даже ценой собственной жизни.

– Есть одна идея, – начал он. – Каждую пятницу к нему приезжает фургон с припасами. Продукты, корм для лошадей, канистры с топливом. Я проследил за ним в прошлую пятницу, когда только въехал в округ. Фургон останавливается у ворот, его осматривают собаки и охрана, затем он заезжает внутрь. Если спрятаться в кузове, можно миновать первый периметр. Дальше – хуже. Мне нужно знать планировку дома. Ты говорил, что у тебя есть знакомые в администрации округа.

– Были, – поправил Уилсон. – Были знакомые. Не знаю, живы ли они еще и на свободе ли. Коул умеет затыкать рты. Но кое-какие связи у меня остались. Я могу попробовать достать план участка. Архитектурный, инженерный – что угодно, если оно существует в цифровом виде.

– Мне нужна схема коммуникаций, – сказал Дейв. – Вентиляция, подвал, слабые точки. Ты сам учил меня, что любая крепость имеет уязвимости.

– Учил, – проворчал Уилсон. – Но не думал, что ты будешь применять эти знания против человека, у которого в подчинении профессиональные убийцы. Ладно, допустим, я достану тебе планы. Что потом? Как ты планируешь добраться до самого Коула? Ты хочешь его убить? Похитить? Просто посмотреть в глаза?

Дейв откусил кусок хлеба и медленно прожевал, прежде чем ответить.

– Я хочу, чтобы он знал, кто я, – сказал он наконец. – Хочу, чтобы он понял, что то, что он делал со мной, не сломало меня. А затем я хочу, чтобы он исчез и на этот раз навсегда.

Уилсон плеснул кофе в две щербатые кружки, одну подвинул Дейву, вторую взял сам. Сделал глоток, поморщился – кофе был крепким и горьким, как и требовала ситуация.

– Знаешь, что самое паршивое? – спросил он, глядя в свою кружку. – Я понимаю тебя. Понимаю это желание – вернуться и выжечь заразу, которая отравила тебе жизнь. Я сам был таким же в твоем возрасте. Но я не хочу для тебя этой жизни, Дейв. Не хочу, чтобы ты превратился в то, с чем борешься. Месть – это яд. Банально, но правда. Ты выпьешь его, надеясь, что умрет враг, а умрешь ты сам. Может быть, не аа🤨а❤️😫😾 физически, но душевно – точно.

– Ты сам сказал: я уже не тот мальчик, что был пять лет назад, – ответил Дейв. – Я не питаю иллюзий. Я знаю, на что иду. И я знаю, что после этого мне уже не вернуться к нормальной жизни. Но я должен это сделать. Потому что пока он жив, я не могу дышать полной грудью.

Уилсон поставил кружку на стол и потер переносицу. Глубинные морщины на его лице стали резче, словно вырезанные ножом.

– Черт, – сказал он. – Черт, черт, черт. Ну почему ты не мог просто стать бухгалтером? Или автомехаником? Или кем там становятся нормальные люди? Почему обязательно нужно лезть в самое пекло?

– Ты сам ответил на этот вопрос, – сказал Дейв. – Потому что я не нормальный. Ты сделал меня таким, Уилсон. Ты научил меня выживать. Теперь я применяю твои уроки.

– Я учил тебя выживать, а не лезть в пасть ко льву! – воскликнул Уилсон.

– Иногда это одно и то же.

Уилсон замолчал. Он смотрел на Дейва долгим, изучающим взглядом – так смотрят на незнакомца, в котором вдруг узнаешь старого друга. Да, это был тот самый мальчик, которого он когда-то подобрал на обочине жизни, но теперь этот мальчик вырос, окреп, и в его глазах поселилась та непреклонная решимость, которую Уилсон привык видеть только у старых солдат, прошедших не одну войну.

– Ладно, – выдохнул он наконец. – Будь по-твоему. Я помогу. Но у меня есть условия.

– Какие?

– Первое: ты ничего не предпринимаешь, пока мы не соберем всю информацию. Я не хочу, чтобы ты совался туда вслепую. Второе: если я скажу, что дело пахнет керосином и шансов нет, ты отступишь и мы придумаем другой план. Третье: я иду с тобой.

– Нет, – отрезал Дейв.

– Это не обсуждается, – так же твердо ответил Уилсон. – Ты можешь быть сколько угодно крутым парнем с пистолетом, но ты не пройдешь в одиночку. Тебе нужен кто-то, кто прикроет спину. Кто-то, кто знает местность и людей и кто-то, кому ты доверяешь. У тебя есть кто-то еще, кроме меня?

Дейв молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа.

– Вот именно, – кивнул Уилсон. – Поэтому я иду. И не смотри на меня так, будто я тебе мать родная. Я, может, и старею, но порох в пороховницах еще есть. К тому же, – он позволил себе кривую ухмылку, – я слишком много в тебя вложил, чтобы позволить Коулу уничтожить мои инвестиции.

Кофеварка зашипела, выплевывая последние капли в нагревательный элемент. За окном выл ветер, бросая в стекло пригоршни снежной крупы. Где-то внизу, в баре, хлопнула дверь – кто-то из редких посетителей вошел или, наоборот, вышел в ночь. А в тесном номере, пропахшем табаком и старым деревом, двое людей смотрели друг на друга, и между ними повисало молчаливое соглашение, скрепленное не словами, а чем-то гораздо более прочным – доверием, проверенным годами, и болью, разделенной на двоих.

– Хорошо, – сказал Дейв. – Я согласен. Но если я скажу «уходи», ты уйдешь и без своих споров.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Уилсон. – А теперь допивай кофе и выкладывай все, что ты уже знаешь. Каждую деталь, каждую мелочь. Мы начинаем подготовку. И да поможет нам бог, потому что в одиночку нам с этим не справиться.

Он потянулся за новой сигаретой, и на его губах играла та самая, знакомая Дейву с детства, полубезумная ухмылка – ухмылка человека, который уже принял решение и теперь был готов идти до конца, каким бы этот конец ни оказался.

Он медленно повернулся к Дейву, и в этом движении не было прежней порывистости — только холодная, вываренная годами горечь.

— Погоди-ка, — сказал он, и голос его сделался ниже. — Мы тут с тобой уже план разрабатываем, оружие делим, роли распределяем, как будто и не было этих пяти лет. А их не было, Дейв, пяти гребаных лет. — Он ткнул сигаретой в его сторону. — Ты свалил в ночь, даже не оглянулся. Я понимаю — надо было бежать, я сам тебя вытолкал. Но звонок? Один звонок раз в год? Открытка без обратного адреса? Ты вообще жив, нет, что с тобой — ничего. Тишина мертвая. Я уж решил, что ты либо погиб, либо забыл меня, как забывают старый сон. И тут ты появляешься на пороге — с осанкой киногероя и просьбой о помощи. И я, как последний дурак, бросаюсь тебе помогать. Но ты мне ответь, Дейв. Прямо сейчас, почему? Почему ты не позвонил?

Он не кричал. Слова падали, как камни в воду — тяжело, с глухим отзвуком. В комнате снова сгустилась тишина, и кофеварка, щелкнув, выключилась.

Дейв сидел неподвижно. Его руки, сложенные на коленях, не дрогнули, но что-то изменилось в самом воздухе вокруг него. Он поднял глаза и встретился с взглядом Уилсона. Тот ожидал оправданий или, может быть, гнева. Но вместо этого увидел нечто иное — усталость, которая была куда старше самого Дейва.

— Я не мог позвонить, — сказал он ровно. — Мне нельзя было. Если бы я дал о себе знать, тебя бы убили.

Уилсон моргнул.

— Что? — переспросил он. — Кто убил бы? Коул? Но ты же сказал, что…

— Не Коул, — перебил Дейв. — Это другое. То, о чем ты не знаешь и лучше тебе не знать до конца.

Уилсон уставился на него. Пауза затягивалась, и в этой паузе он вдруг увидел то, что не замечал раньше: не просто молодого мужчину, закаленного жизнью, а человека, который долго и осознанно нес на себе груз, способный раздавить кого угодно. Он видел такие лица у старых солдат, у тех, кто возвращался с войны не потому, что она кончилась, а потому, что они сами решили выйти из боя.

— Ты серьезно? — выдохнул Уилсон. — Ты хочешь сказать, что все эти годы молчал не потому, что забыл, не потому, что был занят, а потому что защищал меня?

— Да.

— От чего?

Дейв покачал головой.

— От людей, с которыми я связался. Не по своей воле, но это неважно. Важно то, что они знали обо мне всё и о тебе — тоже. Мне дали понять предельно ясно: если я попытаюсь выйти на связь с кем-то из прошлого, этого человека не станет. Ты был единственным, кто у меня оставался, Уилсон. Единственным и я не мог тобой рисковать. Лучше пусть ты считал бы меня мертвым или предателем, чем был бы мертв на самом деле.

Уилсон смотрел на него. Сигарета истлела до фильтра, но он этого не замечал. Потом медленно, не сводя глаз с Дейва, затушил ее о донышко банки. В комнате было слышно лишь шорох снега за окном и их дыхание.

— Пять лет, — произнес он хрипло. — Ты пять лет жил с этим один и, скорее-всего, думал, что я ненавижу тебя? Думал, что я, может быть, проклинаю тот день, когда тебя подобрал? А ты в это время… ты просто берег мою шкуру. Ну ты и идиот, полнейший...

Он встал. Не резко, как раньше, а тяжело, словно на плечи ему лег еще один десяток лет. Подошел к Дейву и положил руку ему на плечо. Не обнял, нет — просто положил ладонь, ощущая под пальцами холодную кожу куртки и твердость мышц.

— Ты вырос, — сказал он глухо. — Я тебя учил, но ты вырос сам. Без меня. И знаешь что? — Он сжал плечо. — Я горжусь тобой. Дурак ты, конечно, упертый дурак с комплексом спасителя. Но я горжусь. Ты поступил так, как я бы сам поступил на твоем месте. И я бы, наверное, тоже не позвонил. Ненавижу это признавать, но ты — моя школа, ты в ней лучший выпускник.

Дейв не отвел взгляда. Он позволил этой тяжелой ладони лежать на плече, позволил себе секунду — всего одну — побыть не солдатом перед боем, а тем самым мальчишкой, которого когда-то нашли в лесу.

— Я хотел звонить, — сказал он тихо. — Каждый день, но я знал, что они следят. Я должен был сначала разобраться с ними. И я разобрался, только после этого смог приехать.

Уилсон отступил на шаг, снова сел в кресло, потер лицо ладонями. От него пахло табаком и усталостью, но в глазах горел тот самый живой, опасный огонек, который Дейв помнил с детства.

— Ладно, — сказал он наконец. — Проехали. Ты здесь, я здесь, оба живы, и у нас есть общая цель. Это уже больше, чем я мог надеяться час назад. Но ты мне потом расскажешь, что это за люди были, не сейчас — сейчас у нас Коул. Но потом — расскажешь, понял?

— Понял, — ответил Дейв, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на облегчение.

— Вот и славно. А теперь давай вернемся к нашему другу-психопату. Ты говорил, у тебя есть наводка на фургон. Это уже кое-что. У меня тоже есть пара мыслей, но сначала — твоя очередь. Выкладывай...

И ночь за окном «Zig Zag» потянулась дальше — долгая, снежная, полная теней и секретов, — но в маленьком номере под самой крышей двое людей, связанных судьбой крепче кровных уз, склонились над картами и схемами, и в их молчаливой сосредоточенности уже зарождался план.