Ещё вкуснее

⭑⚝ : эстетика зарисовки

─── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ ───── ⋆⋅☆⋅⋆ 

— Алипеде.

Мужчина показательно поджимает губы и слегка отворачивает голову, словно распустившийся бутон, что клонится к земле под весом собственного цветения. Ледяная внешность Алипеде кажется чуждой атмосфере бара: сегодняшним вечером здесь многолюдно, отчего воздух полнится едкими духами, резким запахом алкоголя, сигаретного дыма и пота. Скрипучая музыка раздражает и без того расстроенные нервы — и если даже мне уже хочется кого-то прибить, я не представляю, как держится Алипеде с его обостренной эхолокацией. Я вновь называю его по имени, но теперь он не просто отворачивается, а подрывается с места и движется прочь сквозь толпу. Я не могу сдержать улыбки и в ту же секунду иду вслед за ним. Тяжелые плотные шторы, дверь, расписанная золотыми узорами, крутая лестница — и вот он, простор вип-ложи: свободной, чистой, роскошной. Алипеде уже обосновался возле пустующей барной стойки, разливая напитки.

— Алипеде, — сегодняшним вечером я повторяю только это имя.

— Да чего тебе?

Недовольно вскинув голову так, что пряди волос касаются длинных ресниц, Алипеде останавливает свои рубиновые глаза на мне. Аристократическая бледность его лица только подчеркивает красоту этого красного цвета: не такого темного и тяжелого, как кровь, но и не такого теплого и светлого, как рассветное зарево. Его глаза напоминают домашнее вино, настоявшееся в погребе где-то у подножия гор, или гроздья рябины, рассыпавшиеся по свежевыпавшему снегу, или мякоть перезревшего грейпфрута, сок которого течет по рукам, стоит только повредить его сердцевину.

— Перестань убегать от меня.

— Перестань нести глупость, — огрызается мужчина, но в его голосе нет и толики злобы. Скорее… смущение.

— Что глупого в комплименте?

Одной рукой небрежно смахивая волнистые волосы со лба, другой Алипеде подносит к бледно-розовым, нетронутым и невинным, губам стакан: сквозь толстое прозрачное стекло я вижу, как янтарная жидкость растекается по длинному языку мужчины, устремляясь вглубь его тела.

— Вкусно?

— Нет, — Алипеде вновь останавливается глазами на мне, а его невидящий взгляд так внимателен, что кажется, будто его слепота — одна большая сказка.

— Хорошо, тогда что для тебя вкусно? Токпокки?

На миг взгляд Алипеде опускается на мои губы. Я поражаюсь, но мужчина в следующую секунду отворачивается от меня, позволяя насладиться точеным профилем его лица.

— Я не люблю токпокки. 

— Ты постоянно берешь их на обед. Либо ты сейчас лжешь, либо ты мазохист, раз постоянно ешь то, что не нравится.

Подбородок мужчины напрягается, на идеальной коже появляются неидеальные ломаные линии. Я умиляюсь такому искреннему упрямству и, не удержавшись, добавляю:

— А если не мазохист, то идиот…

Мир переворачивается, а я хихикаю на плече у Алипеде. Поддерживая меня за бедра, мужчина движется вглубь ложи, минуя слишком просторные комнаты. Я не выказываю и намека на сопротивление и, вцепившись в ремень на  мужских брюках, терпеливо жду, когда мы достигнем нужного укромного уголка. Дверь бесшумно закрывается, а я, приподнявшись, головой задеваю свисающие с потолка цепи. Что ж, из всех возможных вариантов Алипеде выбрал самый вульгарный.

— Какая безвкусица, — тяну я, пока мужчина опускает меня на постель, нависая сверху. 

Неудивительно, что в самой вульгарной комнате по периметру пролегает красная подсветка. Однако ее дешевое свечение отнюдь не дешевит красоту Алипеде: в мрачных отблесках он похож на мстительного ангела, отринувшего веру в угоду жажде крови. Его руки плавно движутся по контуру моего тела, прежде чем он меняет нас местами: и вот теперь он подо мной, пока я растерянно восседаю сверху. Пользуясь моим замешательством, Алипеде подтягивает к себе одну из цепей и сковывает ею мои руки. По щелчку его пальцев, но не по своей воли вытягиваю их вверх и оказываюсь привязана к потолку. Я невольно ахаю, пока Алипеде крайне удовлетворенно улыбается мне и, невинно хлопая ресницами, спрашивает:

— По-прежнему будешь болтать? Обычно люди расплачиваются жизнями, если смеют называть меня идиотом.

Я прикусываю губу и молчу. Мелкая обида колет надоедливым шипом: в конце концов я просто хотела рассказать ему, насколько он красив, а меня подвесили так, будто собираются разделывать. Почувствовав смену настроения, Алипеде приподнимается. Его лицо разглаживается, когда одной рукой он обвивает мою голову, соединяя наши губы. Язык, еще недавно объятый горечью алкоголя, теперь сладок, словно карамель. Показывая ребяческую упрямость, я поначалу пытаюсь отстраниться, но ни мое положение, ни цепкие объятия Алипеде не позволяют этого сделать — и вот спустя десяток секунд мне остается лишь поддаваться в этом поцелуе и наслаждаться его вкусом так, будто это последний плод в моей жизни. Изящное тело мужчины подо мной начинает двигаться — и я с опьяняющим страхом понимаю, что, как бы ни хотела, никогда не смогу противостоять этому демону с ангельской внешностью. Через пару минут я забываю всё: игру в комплименты, свою смелость, даже собственное имя. Алипеде закрывает рот поцелуем, запрещая быть громкой, а сам он пугающе нетороплив и ядовит, иначе как объяснить то, что мое тело на нем превращается в патоку, жидкую, тягучую, горячую.

Я прихожу в себя медленно. Взгляд плавает по смутным очертаниям комнаты, увешанной похабной атрибутикой. Мои запястья слегка покраснели от давления цепей, однако сейчас розоватые следы понемногу исчезают под мягкими движениями тонких бледных пальцев. Алипеде прижимается к моей спине, покусывая мочку уха и щекоча своим теплым пряным дыханием.

— Да, я люблю токпокки, — мурлычет он. — Нахожу их вкусными. А еще виноград, жареный батат и… возможно, горький шоколад.

Переплетая наши руки он подтягивает их к моей груди, а я, выравнивая дыхание, утыкаюсь в них лицом. Мне не хочется говорить из-за разлитого внутри тепла, но я пересиливаю нежелание и тихо спрашиваю:

— Хорошо, а что для тебя самое вкусное?

Алипеде молчит, но не перестает поглаживать костяшки моих пальцев. И без того удовлетворенная его недавним ответом, я лениво продолжаю:

— Ладно, можешь не отвечать. Я лишь хотела сказать, что красоту можно сравнить со вкусом. Вкус тебе хорошо знаком, ведь правда? Для меня твоя красота — как для тебя твое самое вкусное блюдо. Настолько ты красив, Алипеде.

Дыхание приходит в норму, а тепло наших тел расслабляет почти так же сильно, как недавняя сладость от их соединения. Я утыкаюсь носом в руку Алипеде, слегка порозовевшую от нашей близости, и шепчу:

— Хотя знаешь… на самом деле, ты еще вкуснее, Алипеде.