Ergo Sum

Это случилось давным-давно, когда власть над людскими землями ещё держали гордецы из того же племени.

Была на свете одна страна, и был в той стране король. Не был он ни злым, ни сумасбродом, ни глупцом, ни гордецом, а правил мудро и справедливо. Как лев он сражался за лучшее будущее каждого из своих подданных; а за то и люди в той стране любили короля и служили ему верой и правдой. Когда же кому-то из них случалось провиниться, и владыка обрушивал наказание на голову преступника, пускай даже страшное и жестокое, ни одна живая душа и не думала роптать — искренне верили они, что любое его решение честно, кара заслуженна, а сам он ведёт их к свету и процветанию. 

То были годы счастья. То были золотые времена.

Но всему рано или поздно приходит конец, мой милый. Такова природа вещей. Ничто не длится вечно, а в особенности — человеческая жизнь. В особенности — человеческое счастье.

Шли дни, а за ними — недели, а за ними — месяцы. Король словно бы и не стал старше: не серебрилась его борода, висков его не тронула седина, и мудрый взгляд не затуманился под гнётом времени. Но всё же что-то незаметное, неясное, но отчаянно важное для того, кто желает именовать себя властелином, повредилось глубоко в его рассудке.

Король стал прятаться за узорчатыми ширмами: там он рвал на себе одежду, колол кинжалом дрожащие руки, царапал лицо — а выходя в свет, и не думал объясняться, оставляя с тревожным сердцем любящих подданных. Стал он нервным и молчаливым; всё чаще винил он верных слуг и советников в страшных заговорах, чаще скрывался в своих покоях, не желая появляться в тронном зале, и чаще грозился расстаться с жизнью собственными руками, если кто-то посмеет покуситься на неё. Король стал истеричен, труслив и мнителен; колючий взор его метался по лицам, ища того неуловимого предателя, чьего кинжала он так страшно боялся — а преданные ему люди лишь терпеливо утешали правителя и раз за разом неустанно клялись ему в своей верности. Колыбельной разносилась по дворцу мирная песня о том, что с ним одним во главе не рухнет их дом и не обернутся прахом их жизни; что лишь с ним одним счастье и дальше продолжит хором райских птиц щебетать у крепостных стен их страны.

День за днём в том клялись и божились слуги — а тем временем дела во дворце и кругом него шли всё хуже и хуже, ведь не было больше того, кто, восседая на троне, вершил судьбы уверенной рукой. А король всё продолжал бесноваться, и власть его по-прежнему была так велика, что каждый житель той страны нет-нет да думал про себя: что же ждёт меня завтра? А не отдаст ли в один страшный день король страну на откуп врагу, в своём безумии уверившись, что окружён подлецами? Не велит ли однажды казнить каждого несчастного, на кого только упадёт замутнённый сумасшествием взгляд? И не расправится ли с собой сам, оставив бедных подданных одних, словно детей без отца? Ведь страна без головы — неживое тело; беспомощное, неуклюжее, слепое туловище, обречённое на гибель.

Но всему рано или поздно приходит конец, мой милый, и человеческому терпению — тоже. Нет ничего сильнее, чем воля к жизни; а жизнь не в силах вечно сносить приставленный к горлу клинок. Даже тому, что едва-едва родилось, что ещё не успело этого понять своим умом, невыносимо хочется жить.

Был у короля советник, и был он не только самый преданный его слуга, но и самый близкий его друг. Терпеливо сносил он все угрозы и все обвинения; ведь любил он короля беззаветно, будто собственного отца, и в жизни ни словом, ни делом не причинял ему зла. В тот день подавал он кубок к утренней трапезе — и вдруг одним взмахом ладони сумасшедший король опрокинул чашу на пол, вскричал, будто видел, как тот пытался его отравить, и что достойнее было бы тому не подносить владыке отраву под видом вина, а немедля лишиться головы.

Звякнул кубок, ударившись об пол, и тотчас же со звоном вдребезги разбилось любящее сердце, что без конца прощало все государевы выходки. Разбилось оно — и тут же ожесточилось, будто обросло ледяным панцирем. Поднял советник упавшую чашу, сжал её в пальцах, будто меч, выпрямился над троном да глянул королю в лицо — и столько решимости, боли и отчаяния прочитал безумец в этом взгляде, что мигом прикусил язык.

В тот день последняя капля терпения, вылившись из расплескавшейся по полу чаши, покинула верный королю народ. Многоголосым эхом пронёсся над страной беззвучный вопль отчаяния и страха, мольба о помощи, которую не мог оставить без внимания никто — ни люди, ни боги.

Забурлила тёмная вода в озере, что раскинулось перед дворцом, закипела прибрежная пена, захлопали крыльями перепуганные птицы. Чудовище из древних пророчеств, большое и могучее, поднялось из глубин. И был то Левиафан: древний, как сам мир, но рождённый на свет лишь теперь, когда безвозвратно настал конец покою и один лишь Он мог бы спасти погибающий народ и погибающую вместе с ним страну.

Никто из людей не видел Левиафана, ибо Он был ими: их гневом и их безответной любовью; их отчаянием и их непоколебимой надеждой; их страхом и их восхитительной отвагой. Чешуя Его, голубая, как весенний лёд, и непробиваемая, как каменный щит, сияла и серебрилась мириадами чешуек, будто осыпанная звёздной пылью. Клыки Его, острые и сверкающие, словно жемчуг, скалились в угрожающей улыбке. А взгляд Его, тёплый и искрящийся, как кипящая вода в горящих источниках, величественный, как образ первого монарха с картины, глубокий, как непреодолимый океан, и ласковый, как колыбельная матери, источал такую неописуемую силу, что и жизнь, и смерть были готовы склониться перед нею.

Один лишь король сумел увидеть Левиафана; и едва он заглянул Ему в глаза, как на миг в уме его будто бы рассеялся туман. На одно лишь короткое, но драгоценное мгновение взор короля засиял прежней мудростью и чистотой.

Быть может, поэтому, мой милый, король и ушёл сам, по доброй воле; ушёл молча и не оглядываясь. Левиафан смотрел ему вслед со всей ненавистью, что чёрными нитями опутала сердца обиженных им поданных — и со всей любовью, о которой они не могли забыть в одночасье. Клыки и когти Его в тот день не окрасились кровью, но сам Левиафан видел на них кровь: ибо знал он, что едва нога короля переступит порог дворца, ему больше не суждено вернуться назад. Не суждено спастись.

И всё равно ему пора было уходить, ведь иначе не суждено спастись было всем остальным. Не суждено было родиться Левиафану. Такова была судьба и таков страшный выбор.

В груди Левиафана билось не одно сердце — в ней бились сердца каждого, кто в тот день в отчаянии поднял голову к небесам, и сердце самого короля тоже. А потому он не хуже прочих понимал, чем для него обернётся изгнание — и всё же ушёл, оставив золотую корону лежать на троне. 

То было решение короля.

То было решение народа.

То было решение Левиафана.

Говорят, где-то там, в тёмных лесах, король, что теперь был всего лишь человек, так и сгинул, всеми забытый, когда в очередном припадке безумие одолело его, освободив истерзанную душу. Но никто этого не видел, и никто об этом не знал, кроме Левиафана, в груди которого однажды остановилось одно измученное чёрное сердце.

В той стране имя безумного короля так и осталось на устах людей пугающим звуком: всхлипывают, слыша его, малыши, а те, кто постарше — замирают в благоговении. Но дети всегда растут, а старики умирают, ибо таков закон жизни; и вскоре мало осталось тех, кто помнил это имя. Покой и мир вернулись в страну, и совсем скоро она зацвела, будто розовый сад.

И королевский трон тоже не пустовал. Но кто бы когда бы его ни занимал — с того самого дня над его увенчанной короной головой неизменно возвышался один и тот же прекрасный лик, неустанно наблюдающий за Своими подданными. Один и тот же взгляд, тёплый и искрящийся, как кипящая вода в горящих источниках, величественный, как образ первого монарха с картины, глубокий, как непреодолимый океан, и ласковый, как колыбельная матери, не упускал из виду ни одну беду, ни одну ошибку, ни одну обронённую слезу.

На клыках и когтях Левиафана — кровь, невидимая простому глазу, а сердца в Его груди разбивались не раз и не два. Но Левиафан не дрогнул ещё ни разу с того дня, как явился на свет; и взор его по-прежнему ясен, а чешуя серебрится ярче самых ярких звёзд.

Левиафану знакома боль, но не знакомо сожаление. Любое решение, принёсшее стране Его детей покой, будет верным решением.

Разве не так?

Разве это не правильно?

Разве это не справедливо?

Разве это не достойная цена?

Я поступлю так снова, и снова, и снова, если потребуется. Я не позволю уничтожить их. Я не позволю уничтожить себя.

Я здесь. Я останусь здесь. Я буду здесь всегда.

Я защищаю, я оберегаю, я мыслю. Следовательно, я существую.

Я существую. Следовательно, я мыслю, оберегаю и защищаю.