Ересь экономизма
СОЛОНГОНОМ
Почему разговор о будущем общества так часто сводится к спору о капитализме и социализме? Участники спора расходятся в вопросах собственности, рынка и распределения богатства, но нередко разделяют одно убеждение: правильно устроенная экономика позволит правильно устроить человеческую жизнь. С христианских позиций это убеждение ошибочно. Человек не исчерпывается материальной жизнью, а его достоинство не зависит от дохода и способности трудиться.
Экономизм возникает там, где хозяйству отдают право отвечать на главные вопросы человеческой жизни. Доход и потребление становятся главной мерой благополучия, а человека начинают оценивать по тому, сколько он производит и во сколько обходится. В таком обществе всё труднее объяснить, почему следует сохранять то, что не приносит прибыли. Требование экономической пользы постепенно распространяется даже на отношения с близкими. Забота, верность и чувство долга нуждаются в оправдании неким расчётом.
В §63 пастырской конституции Gaudium et Spes Второй Ватиканский собор предупреждает о положении, при котором личная и общественная жизнь оказывается проникнута «духом экономизма». Предупреждение Собора обращено и к странам с коллективной экономикой, и к другим системам. Тем самым критика выведена за пределы привычного спора социализма с капитализмом. В том же параграфе человек назван «автором, центром и целью» всей социально-экономической жизни. Именно поэтому подчинение человека требованиям хозяйства становится предметом христианской критики.
Самая известная версия экономизма связана с марксизмом. Сводить её к примитивной формуле «экономика определяет абсолютно всё» значит упускать действительную глубину ошибки. В предисловии к «К критике политической экономии» Маркс называл совокупность производственных отношений экономической структурой общества, на которой возвышается юридическая и политическая надстройка. Способ производства материальной жизни, по его формулировке, обусловливает общий ход общественной жизни, включая её политическое и интеллектуальное измерения. Право и человеческий выбор здесь не объясняются напрямую ценой хлеба или формой собственности. Однако главные причины общественных изменений всё равно ищут в организации производства.
Энгельс специально выступил против такого упрощения. В письме Йозефу Блоху от 21–22 сентября 1890 года он писал о взаимодействии множества сил. Политические решения, право и идеи воздействуют на историческую борьбу и порой преимущественно определяют её форму. Экономическое положение остаётся основанием, а производство и воспроизводство действительной жизни выступают «в конечном счёте» определяющим моментом. Поправка Энгельса лишь точнее обозначает предмет критики: идеи способны влиять на историю, но материальное производство сохраняет решающее значение в её объяснении.
Этот подход научил искать интересы, скрытые за красивыми словами. Но если идея кому-то выгодна, это ещё не делает её ложной. Причины распространения учения не определяют его истинность. Экономическое объяснение не избавляет от необходимости судить об убеждениях и поступках по их содержанию.
Левый экономизм возникает тогда, когда освобождение человека сводят к изменению отношений собственности. Предполагается, что новый способ производства изменит всё общество. Отсюда рождается вера, что после устранения экономического неравенства исчезнет и само угнетение. Однако новая власть тоже способна превратиться в господство над человеком.
Люди способны использовать власть для личной выгоды при разных отношениях собственности. Новое устройство хозяйства и передача производства единому управляющему центру ещё не гарантируют, что управляющие им люди будут действовать справедливо. Одного изменения собственности для освобождения от угнетения недостаточно. С христианской точки зрения никакая экономическая система не устраняет способность человека творить зло и не отменяет его личной ответственности. Обещание освобождения через перестройку производства оставляет эту проблему нерешённой.
Рыночный экономизм возникает, когда язык рынка начинают использовать для объяснения человека и общества в целом. Человека описывают через его желания и личную выгоду, а отношения между людьми рассматривают как обмен, в котором каждый стремится получить больше. Метод, полезный для анализа экономического поведения, начинает претендовать на полное описание личности. То, за что люди готовы платить, объявляется более ценным. В результате вопрос о подлинной ценности вещи подменяется вопросом о её рыночной цене.
Цена выражает спрос тех, кто способен заплатить, а не человеческое достоинство. Бедный может нуждаться в лекарстве сильнее, чем богатый в развлечении, но рынок отреагирует на потребность того, у кого есть деньги. Именно поэтому Иоанн Павел II в энциклике Centesimus Annus называл свободный рынок эффективным способом распределения ресурсов, но подчёркивал, что его возможности ограничены. Рынок не охватывает многие человеческие нужды. Когда эти границы забываются, признание пользы рынка превращается в «идолопоклонство рынка».
Различие между рыночной экономикой и рыночным обществом, проведённое Майклом Сэнделом, позволяет точнее увидеть эту ошибку. Рыночная экономика представляет собой способ организации производственной деятельности. В рыночном обществе нормы обмена проникают в отношения, которые прежде строились на чувстве долга или личной привязанности. Проблема выходит за пределы неравного доступа к благам. Человек может сделать за плату то же самое, что прежде делал из дружбы или чувства долга, но смысл поступка будет уже другим. В результате меняется само представление о долге.
В «Великой трансформации» Карл Поланьи утверждал, что исторически хозяйственная жизнь подчинялась правилам общества. Саморегулирующийся рынок перевернул это отношение: социальные отношения стали приспосабливаться к требованиям хозяйственного механизма. Рыночная логика перестала ограничиваться обменом товаров и начала определять устройство общественной жизни. Человек оказался обязан приспосабливаться к системе, хозяйственную эффективность которой приняли за достаточное оправдание её требований.
Тогда образование ценят за вклад в будущий доход, семью за рождение и воспитание будущих работников, культуру за доходы от продажи её произведений, а отсутствие войны за возможность спокойно вести бизнес и вкладывать деньги. Даже необходимость защищать природу приходится обосновывать тем, какую экономическую пользу она приносит. Чтобы получить поддержку власти, нужно доказать, что сохранение леса, памятника или школы окупится. Всё, что трудно выразить в прибыли, рискует остаться без признания.
В энциклике Caritas in Veritate Бенедикт XVI показывает зависимость рынка от нравственных установок людей и учреждений. Рынок нуждается в доверии и чувстве справедливости, которые не способен обеспечить одной только логикой обмена. Торговля строится на обмене: каждый получает что-то взамен того, что отдаёт. В общественной жизни люди также помогают друг другу без оплаты и выполняют обязанности, которые не зависят от обещанного вознаграждения. Если такую ответственность считать лишь личным делом, не имеющим отношения к хозяйству, станет трудно объяснить, почему участники рынка должны быть честными даже тогда, когда обман выгоден. Рыночный экономизм зависит от нравственных отношений, значение которых сам же отказывается признавать.
В энциклике Laborem Exercens Иоанн Павел II связывает ошибку экономизма с подчинением личного и духовного материальному. Экономизм оценивает труд прежде всего по его хозяйственным результатам, оставляя без должного внимания достоинство работника и влияние работы на его жизнь. Работник тогда оказывается разновидностью производственного ресурса. Работа может хорошо оплачиваться и одновременно разрушать человека физически. Она может требовать участия в обмане и причинении вреда другим людям. Ни высокая производительность, ни прибыль не опровергают этих обвинений.
В этом отношении встречаются противники, которые обычно считают себя полной противоположностью друг другу. Марксист ищет освобождение через изменение отношений собственности, а поклонник рынка через расширение пространства добровольного обмена. Их программы несовместимы, но обе могут исходить из общей предпосылки: устройство хозяйства является основным вопросом общественного порядка. Юлиус Эвола в главе «Труд. Демония экономики» из «Людей и руин» утверждал, что капитализм и марксизм остаются родственными там, где оба подчиняют общество материальному производству. Рене Генон в «Царстве количества и знамениях времени» критиковал господство измеримого: рост показателей легко принять за доказательство того, что жизнь становится лучше. Но рост доходов ещё не оправдывает несправедливость, разрушение здоровья или отказ от обязанностей перед близкими. С христианских позиций попытка объяснить человека производством и оценить его жизнь хозяйственным результатом остаётся ошибкой независимо от того, совершается она во имя рынка или коллективной собственности. Ересь экономизма начинается там, где хозяйственный успех становится достаточным основанием считать общество хорошим, а человеческую жизнь достойной.
Источники и литература
• Второй Ватиканский собор. Пастырская конституция Gaudium et Spes (1965), §63
• Иоанн Павел II. Энциклика Laborem Exercens (1981), особенно §13 «Economism and Materialism»
• Иоанн Павел II. Энциклика Centesimus Annus (1991), §§34, 39–42
• Бенедикт XVI. Энциклика Caritas in Veritate (2009), §§34–46
• Карл Маркс. Предисловие к К критике политической экономии (1859)
• Фридрих Энгельс. Письмо Йозефу Блоху, 21–22 сентября 1890 года
• Карл Поланьи. The Livelihood of Man (1977), глава 1 «The Economistic Fallacy»
• Майкл Сэндел. What Money Can't Buy: The Moral Limits of Markets (2012)
• Юлиус Эвола. Gli uomini e le rovine / «Люди и руины» (1953), глава VI «Труд. Демония экономики»