E.p. Сны

Сны

I.

У меня от удара рёбра,
словно испугали скелет,
и он задрожал, вцепившись
похожей на созвездие пятернёй
в самый бездарный груз.

Да уж, древние египтяне,
таскавшие блоки прессованного песка,
когда, сочувствуя им, Исида
меняла песок на кувшин с водой,
так и шутили: «Это
самый бездарный груз!»

И если бы дальнобойные фуры,
колонной идущие на восток,
везли (а может и так?)
нытливый вакуум, их бы
занёс и олень, по дурости
выскочивший на трассу.

У меня от удара рёбра…

У меня от удара рёбра,
настойчиво щупая, как ребёнок,
выжимают из боли эхо,
и Вселенная, думаю, тоже
появилась из расчёсанной ранки,
хоть и умозрительны пальцы
у созвездий-ладоней.

II.

Ученик чародея

Ученик чародея чини чудодейственный день
Осмотрись и развешай из ящичка свой инструмент
Чтобы облако в форме лобзика напилило созвездий лес
Чтобы в ящичек опустевший густые сложить цветы
Чтоб сиял над обломками тихим свирепым восторгом вход
Чтобы ты вспоминал глядя в небо что ты за отвёртку несёшь
Когда исполинская дама прекрасная птицами улыбнувшись
В бранном танце синими космами настаёт
И полярной серёжки её крестовой поучающий свет

III.

Периферическое зрение
обрывается строго на Нём,
без интереса снующем хлопьями
на задворках век,
и если зрачок
представить,
как естественный водоём,
то Он –
пиратский сундук,
скрывающий фейерверк,
но мы не освоили дайвинг,
поэтому хочется спать,
сомнамбулы,
жестикулируя тумблеры,
наверняка,
поэтому мы и плачем,
сплетая Вселенную вспять,
когда мировой океан походил на зрачок,
однако, река
витальная, как инъекция,
удобряя привычный пульс,
въедается в геометрию,
провоцируя льды и дрожь,
из-за чего арфистка –
будто бы Иисус –
забывается и раздаётся,
перебирая дождь

IV.

Запах утопленницы-травы
Носится, будто карета с болотистым буфом с белой каймой в окне
С глазом мелькнувшим, как будто кувшинка с жемчужиной с велосипе-
Да, но об этом молчок, и соткётся во сне
Трон из эластика глаз, нерасплёсканных для
Кинотеатра грёз,
И с него ты узришь, в ледяном луче из кареты выходит принцессин шёлк,
Сопровождаясь за краешки соглядатаями двумя:
Первый – пингвиний, цилиндрический и глазолесый жуть,
Второй – чугунное коромысло со взглядом,
как будто бы просека или пасека; и они
Циркачествуют в ночи, когда миллиарды глаз тужатся нюхать, ах!
Когда мириады нос пыжатся видеть, ох!
И карета становится бронзовой луковицей, и луч
Уходит из рыже-зелёной и вялой тяжести, как одноногий клёш,
И принцесса на нитки, плача, свой распускает шёлк,
И загремит колыбельной языческой фура,
словно серьги под капюшонами трепетными жилищ,
Ей подыграет с проснувшейся стройки кран –
Безбашенный джа́змен-саксофонист

V.

Свет-булава

Зачем ты касаешься нервным вязом
Пульсарий фонарный метро, проказник? —
Меня вопрошала разлившися глазом по глаз мой
Старуха под лестницей меркнущей уходя с ней
А я, не касавшийся, ивовых ливней рубщик,
Бабуля, кричал, ухватившись за солнечную була́ву —
Чтоб Вам примерещилось — вжу! — золотистый ключик
Рассёк очажок, засочившийся гла́зной лавой!
Гляди, по-над нею взвывая сигает по лазам зелёный полоз
Чьи по́лны желудки голов-булав, зажигающихся с касанья

И сказав исчезал во пшеничном цвету как мерцания Царь я
Её повязав на запястье сребристый волос

VI

1.

Часы разболелись на тумбочке,

в пальто с высоким воротом и кепи
скрывающейся столбиками ног
в туман войны из белого шитья
чехла для леденеющей молитвы

фонарного столба, и я – латая
притвор, в ночи сочащийся Аль-Гавлу, –
не различаю: лезвием по тюлю
струится леска в банном жире сна,

вползая в ностальгические пальцы
уловом заикающейся стрелки,
и я хватаю маркер, на стекле
малюя на осколки циферблат

2.

Ключи в кармане-ящичке пальто

VII

Носорожье

Какой же трепетный отлив
(Тот, что подоконник снаружи),
Он – потому что кожей отливается носорожьей

Мерцающий носорог-знамение,
                                                      посреди приключения
Возник, словно призрак в бирюзовом лесу,
Подарив нам, каждому, по слайсику кожи –
                                                                         бензинно мерцать дождём

Облака – носорожьи ду́хи, ходящие, как ладьи,
Прямо, и прямо, и плеска
                                            серебристого поперёк
В натяжении неба,
Луч-рог сойдёт за прощение –
                                                   если о форме речь,
Но носорожий рог – это флейта,
                                                      лишённая клапанов,

И речь не заходит, и луч
Целует отлив, как будто самец-носорог
Спящую в утреннем чуде-чаду́ носорожиху
В мокрую спину

VIII

Слухи –

восходящее плетение башни,
на верхушке покажется нож;

чугунные языки
в горячности аутолиза –
творения смерти

чёрная башня-плетёнка
с желтушным павлиньим хвостом,
как иголка в разбитом яйце,

рассекает надвое небо,
в нём – самолёты «СС»,

справа читаются – слева направо,
слева – справа налево

мой контуженный змей воздушный
на гнилом ветру
в рулёжных огней софитах 
выплясывает, усомняя: 

«тут ли земля,
там ли небо?..
…куда плетётся?..»,
рассекая мир на четыре,
на кубы – остепенившиеся квадраты –

ромбы, воспрявшие под ножом

IX

В Адлере вырезали
аденоиды, вырезали
кругляшки из газет
или отрывали
бесформенные кусочки,
(те, кто вырезал – вырезали,
подопытные рвали руками)
клали их себе на носы,
которые обильно потели.
Газета же, пропитавшись
тёплой, тягучей влагой,
немедленно каменела.
И стояли, словно гордые яки,
полные волос топчаны,
и топорщились из топчанов
наконечники стрел, упираясь
в жидкое солнце!
А когда возвещал Гавриил,
увешанный приторной снедью,
о начале обеда,
топчаны мгновенно лысели,
охало вялое небо,
приходили солидные крабы,
похищали клочки-наконечники,
размякшие от полёта.
И тогда выходили из моря
озябшие, солёные дети
и долго махали крабам,
усевшись в сытые ульи,
свитые из волос

А вчера в окно постучали –
на отливе грудились крабы,
тянули ко мне клешни,
трепетно цокая черепицей
чёрно-лазурных осколков
воплотившейся вечности.
Я принял ночной подарок,
постелил долгожданным в душе –
так им привычней,
а предутреннее небо напомнило
адлерскую газету,
которую никто не читает
и уже не прочтёт