E.p. Этернал парашютизма

I

My eternal parachutisma,
Только стропы порасплетались,
И остался лишь купол, призма,
Как раздавшийся средний палец,
Но не схизма уже, а схизис,
Вальс-поветрие, мёртвый танец,
В нём сверяется катехизис
С мультитулом, как иностранец,
С бега графиком-ирокезом,
По Октябрьскому проспекту
Разошедшемуся порезом
За порезом — вернуться в среду
О колоннах, как римский консул,
В них повис — парашют пови́с на,
Что тринадцатый твой апостол,
My eternal parachutisma

Парашют, но вернее — ветви
В их мозаике с облаками;
Я влечу, но диспетчер вертит,
О посадке всё отклоняя
Мой запрос, и шипит, но в шуме
Безответном, как ветром в кости,
Я прижился, и в парашюте
Дельтаплан и орлана когти
Прозреваю — пронёсся мимо
Кто-то, карту надтреснув в линзе,
На неё и на Серафима
Ставлю всё, что не снесть, при жизни,
Чья телега полна дровами
И у леса стоит, вестимо,
Он как купол — дрожит сосна́ми
Так, что вечность неощутима

II

В. К.

У ласточек повадка лисья,
Походка пёсья.
И как ни вглядываюсь в высь я,
Не вижу ось я,

Что их пронизывает гнёзда;
Чугун колодцев
Лишь эхом шепчется о звёздах.
Не удаётся.

И дождь, наверное, не скоро,
Его по склянкам
Разложат мерно и на скорой
В сухую слякоть

Поедут в чёрный-чёрный космос
В халатах белых;
И разольют его в колодцы,
Приладив делу к

 III

Полярна ночь. Как хочешь понимай.
Срастаются созвездий переломы,
по образу-подобию Его мы,
калечного, и вывихнули рай
земной, и я принёс Ему в авоське
двенадцать апельсинов и лимон,
чтоб интенсивней складывался Он –
ещё с тобой увидимся авось мы,

но здесь… – и я завис над зпт.,
затем что здесь, хотел бы я добавить,
обрыв и путь тождественны… тебя ведь
всё это не касается, тебе
ещё смотреть, как Он идёт по крышам
играть в футбол – и слава же Ему, –
сложившийся, а я не доживу,
поскольку, как ты помнишь, ненавижу
 

IV

«Милости хочу, а не жертвы?..» Мф.

Посв. Мишане Андрюшенкову и Амирке Фахрутдинову

Мы ходили, голосили, трахали и лузгали
эти звёзды над Россией, дурачки безусые,
мы любили, будто маму, но любовью язвенной,
мы умрём однажды рано, но пока рассказывай,
дурачок, как в этом мире тяжко жить контуженным,
как во граде, саданувшем, разглядел жемчужины,
как куда-то провалился, крепко стиснув облако,
как биток настукал клапан сердца одинокого
То ли в небе, то ли под, ноги подволакивая,
мы идём; тумана жмёт воротник каракулевый –
в горле комкается кровь, абсолютно круглая,
и расходится любовь волнами вокруг неё

V

Барды за нардами били морды, 
брали себе бутерброды «за кой-каким надом!» —
да, так и шутят, а после ходят в палатки, по бабам,
а потом умирают, гитарным становятся перебором, 
а другие барды омоют гитары слезами — 
потому-то и говорят о струнах души, —
а потом, под вечер, уносят их в камыши
и сплавляют по речке, всхлипывают и вздрагивают, 
да и сами, чего уж там говорить, обернутся они камышами, —
и ветер перебирает их, из них извлекая сонаты, 
а потом прибегают мальчишки и прутиками рубят в салат их, 
ну а что с них возьмёшь — мышата! 

В реку, где устье, с крестиками и свечками
заныривают гитары, в палаты Царя Морского 
выстраиваются в очередь — в объятья Садко, 
на каждой бренчащего Визбора бесконечно

VI

На второй снег

На чёрном воздухе, как в пиксельной игре,
Снежинки белые, как будто бы зажато
На крестовине «вниз» под пальцем у бомжа,
Случайно умершего в этом ноябре,
Ползут, как выводок в песке черепашат,
Но белых, как из извести, на чёрном,
Что твой inside, my dear dead, никчёмных,
Таких, что их вот-вот удочерят.
Короче, я под этим подо всем
Стою грибком из Марио, мигая
Бездейственно… И это всё – такая
Игра, где всё совсем не насовсем…
В комбинезонах, Вейдером дыша,
Придут однажды ЭТИ, и бомжа,
К примеру вот, отнимут от геймпада –
Засыплет кладка тетрисная Русь,
А может я, мигнув, не размигнусь,
И снег, как был, так и продолжит падать
На чёрном воздухе, как в пиксельной игре,
Не то рывки, не то сплошной завесой,
И так и будет кто-то из подъезда
Под ним вставать веками во дворе

VII

Кони неторопливо
переходили вброд...

И белела крапива,
и мелела речушка неторопливо.

Конька за коньком в облака вплетёт
ветер, ветрами гонимый...

Облетающие глаза лошадей падают жемчужинами на кувшинки,
словно камушки, брошенные в безопасные колодцы глазниц.

У игрушечного конька – на каждой из ног по пружинке,
и при каждом нажиме – хлебно-росистый запах и скрип половиц...

Коли неторопливо
переходили вброд
перебродивший бред
то ли ещё накалила
до́красна мать-калина
на берегу другом
переподкует драгун
копыто из пластилина
в гроздьях усевшись ягод
пышущих ядом...

Кони неторопливо
переходили в лёт...

С улыбкой разбилась копилка –
нажитое усеяло мель, словно в начале веков,
кони влетали в распахнувшуюся калитку,
будто бы дымные кольца венков,
сплавлявшихся, как кувшинки, когда генерал
в хвойном мундире и о погонах снега
об оставленное гнездо честь свою отдавал,
тогда-то и схлопнулось всё с разбега.

VIII

Десятого сентября на станции Выхино из динамиков, о которых прежде никто не знал, запели птицы

Восемь часов утра,
люди – чахоточный вальс
 ежесекундно
разбивающейся копилки
от станции к станции
автомобильным дворником
                                            секундной стрелки,
от верности последней
                                   хочется наблевать,
от примерочной вдоха до примерочной выдоха
            чахоточный вальс
коллекционных монет из посмертного сна
Отца-нумизмата,
                             бурящий динамики в станциях,
откуда щебечут щеглы
что-то от райского наслаждения,
что-то от гриппозного бреда,
что-то общее между
                                 фехтованием и ядовитой стрельбой глазами,
уходит на задний план,
минутная стрелка-сабля
                                          приземляется на фаянсовую свинью,
уводящуюся лесничим 
                                      с хвостищем дыма
в лесá из дома
в восемь часов и одну секунду,
отпущенную на что-то
похожее на каталепсию слёз из пороха

IX

Калипсо, я по тебе скучаю,
По чужому дому.
Я оплываю твой остров по горизонту
На триере с прозрачными парусами,
Чтобы надежды твои не питали
Миражи обещаний —
Ты всё ткёшь, я гляжу, и плачешь
В небо, и без того солёное — ты всё ещё любишь…
Калипсо, всё в мире кажется преходящим,
Да, я знаю — он свёз вёсла стоять в музее,
Как на картошке,
На остров, расцветший заново, как картошка,
Но какой ткачихе не угождало пёрышко в нос лебяжье?
Быть может, и он иногда приносит на пир гражданство?
Так же и волны вот разминают
Плечи шельфа ионического, Калипсо,
Медленно размывая вековую печаль утраты.
Если мир, Калипсо, вышел из океана —
Из неё, полагаю, и соткан Шарик,
И ещё немного лебяжьих перьев
В виде шапок на горном кряже… —
Вот, всего-то этого я тебе не скажу,
Калипсо,
Я тебя люблю —
И потому сокрою.
Скоро ты глянешь на горизонт, утерев печали,
И увидишь — воздух становится белым,
Но это вернётся
Зима, Калипсо,
Что не повод казнить, четвертуя на паруса,
И её и себя —
Я присяду рядом,
Бесшумно зайдя по снежному берегу в кадр
(Вид с корабля),
Накину на плечи твои меховую свою хламиду
И прошепчу на ушко:
«Если честно,
То лебедей нисколечко не пострадало»