E.p. Блюзы

I

Блюз для Ва.

Она переплывает Миссисипи,
В котомке разрывается мобильник,
Но бурное течение её не пересилит —
Так сказано в пророчестве из книги нелюбимых.

Она переплывает Темзу,
Выходит на скалистый берег,
И чайки не доносят, будто чашки, смски,
И ветер носит брызги, переменчив.

Она переплывает Финский,
До маленькой сокрытой деревеньки
В лесу моих ладоней, где оранжевые брызги
Совсем уже не брызги — фейерверки.

Она переплывает руку
Из перебранных пальцев от аккорда,
Где что-нибудь из чаек и рингтон прибоя бурного
Во сне её смиряются покорно.

Во сне её серебряном смиряются под рябью перебора

II

Попрыгунчики не успеют даже увязнуть в свежем асфальте,
станут резиновыми лепёшками, почернеют, запахнут.
Если мимо закатки в экзальтации собираешься прогуляться,
отдавай их мне, и я сберегу для тебя их за пазухой.

Знаю, мимо закаток в закаты ныряют, будто бы попрыгунчики,
бордовые солнца, и так же естественен мимезис,
как и то, что я после всего сберегу те их,
не сомневайся, моя попрыгучая миссис.

А если тебя закатает, и ты станешь дорожною кучкою,
я пойду до ларька, что на улице Космонавтов,
и сгружу в аппарат-за-пятак-выдаватор твои попрыгунчики,
чтобы он выдавал тебя по кусочкам обратно:

в кольцах, как у Сатурна, прозрачным с морским коньком,
оттолкнувшимся от ладошки – шасть по высохшему асфальту…
У таджиков на стройке обед бутербродами с молоком,
и рядом асфальтоукладчик, становящийся вдруг хрустальным

III

«Если виниловый проигрыватель – для меня,
то, наверное, виниловый выигрыватель – для тебя…» –
так я думаю, стоя в огромном, бордовом излёте дня
с футляром под мышкой, какой-нибудь хлястик на нём теребя

Подъезжает автобус, воздуха расковыривая желе –
в нём, как в советской плёнке – подрагиванье ресниц,
я меняю пластинку с Аббой на заведомо несчастливый билет
у водителя, чей маршрут никогда не имел границ.

Я даже не гляну в цифры, опять предреку войну,
скомка́ю и выброшу или сложу в карман…
«Патефон с нофетапом, – думаю, – в сплетении потому
образуют свечение, что дорога всегда одна,

хоть и встречные полосы…» «Восемь» из неоновых бус
на стёклах – сплошь лобовых – заменяет любой портрет,
магнитола поёт во все стороны, и я монотонно бьюсь
о стекло, маскируясь в дожде бесконечность лет

IV

Активированный уголь,
как же нам тебя деактивировать?!
Электрический угорь,
проведи, умоляю, свет в покосившийся наш вигвамчик!
Чашки, ложки, деревья и птицы,
отдайте свои нам изгибы!

Смотри-ка! Они находят выходы из грибницы
и маршируют под окнами – выцветшие, как избы

У меня же в кармане блистер из-под угля
и кромешное негорение фонаря,
и под ногами змеёю земля,
и, ухмыляясь, тычут пальцами, атеисты

А под водой прошиваются рыбные косяки,
и когда ты решила, пошла на принцип(!) –
на государства нашинковывать материки,
я тоже пытался подобием стать реки,
но поотбил мизинцы

V

У дождя не бывает плохого кроя, он сам крой,
исчезает каёмка, кромка, наступает рой,

а потом отлив – проступают профили на мели,
это меня на эхо корабельное нанесли,

говорящий рельеф у шельфа иной судьбы,
профили, множенные на сто, – анфас твоего судьи,

свернусь аммонитом в памяти, россыпи посреди
глубоководного сора, а там уж, глядишь, дожди

наступят, пятку свою о меня ссаднив,
но и эту прядку запрячет в парик прилив,

потому что чревато малодушие – малокровием,
и бескровна смерть от удушья, бушуя с роем,

я увижу на горизонте – ничейный челнок
обернётся морской черепахой, и уже ничего

VI

Если зачешешься, словно тёмная сторона луны,
прислушайся, как у залива ёрзают валуны,
потому что в них, по моей наводке, охотятся палтусы
за протезами с разворотов астрономических атласов,
и пока я заправляю в море полночь, словно в трико,
мои чешуйчатые пегасы мчатся бережно и легко:
в их мягкие клювы я вложил по фразе ко сну,
вложил бы больше, да разрыдаюсь, если начну,
и ты, уверен, уже не чешешься, но и гостей не жди,
я приехал бы сам, да замелись пути,
да и на суше рыбно, и в море людно, и темно внутри,
и тысячи мягких клювов шепчут: "умри-умри"…
Всё нерестится, и если захочется, то взгляни,
как настругал я себя на протезы под валуны,
как шевелюсь я ими, расчёсывая аминь,
как, по итогу, в холодном закате недвижны они...
Но если ты всё же зачешешься, ополосни
лицо – не из моря, а из ручья и жди весны,
а когда дождёшься, смело иди вперёд,
как по лунному следу гружённый палтусом пароход

VII

«Межличностные связи» –
кажется, будто бы что-то жукообразное:

две лапки жучьи – белокурые косы,
две другие – снопы колосьев,

а последние две – солнца прожекторы,
и такой вот герб – на лацкан репейником;

вибрирующим шмелём – в гнёзда из косм,
чувствуется, в лёгких начался сенокос,

но августа, будто сосульки, чувачок в шапчонке
на бегу сшибает с грудей значочки,

и наши взгляды, сплетшиеся о чём-то,
порвутся, словно колосья поодиночке

VIII

Снежинка

Колыбельно похлопывается ведро,
словно лопается струна
рукой, разливающей взболтанное Ситро,
застывающее в стакана́х

о множестве граней-стеклопакетов,
разбросанных самоиграющейся игрой –
но посуда бьётся ради моментов,
когда снежинка приземляется на ребро,

но когда снежинка становится на ребро,
сознаёшь – серебро, как слово,
гораздо лучше, чем явление – серебро,
и бьёшь окно, и клубится тогда основа 

Колыбельно побрякивает ведро, –
по карнизам несясь в руке,
разливающей леденящее бре-ке-ке, –
словно груз дальнобоя, мчащегося в утрó

IX

За день до войны украдём из вольера слона,
не потому что он, глыба такая, –
последнее обиталище русского духа, нет,
а потому что – завтра война,
и почему б не похитить из зоопарка слона?

Ты увидишь, как заслезятся его глаза,
не потому что не плакать уже нельзя, нет,
а потому что его глаза покусала помойная муха,
так что лишнего не горюй – такие уж времена.

Мы поведём его постоять у моря, чтобы и он просиял,
сами давно хотели, но со слоном – расшнуроваться проще,
и вот, по пляжу несутся милиционеры, защитники россиян,
замечтавших увидеть слона перед грядущей ночью...

Только слон вот, прослезившийся слёз поверх,
откатился до жабр и плавников
и уходит в море, под воду, вниз – как будто взлетает вверх,
и на затылки сползают фуражки у охранителей русских снов. 

Солёная влага вымоет боль из слоновьих ран,
и совершенно здоровый и бесконечно счастливый, будто бы за двоих,
он выйдет на берег родных африканских стран
и расскажет другим слонам про коралловый риф