E.p. Аня

I

Б/у

Был у бабушки козлик,
подслеповат и хром,
был у Пруста опросник
о том и о сём…
Был у Петра Евгений,
тронулся и поплыл…
В каждом из Воскресений
пятничный вечер был,

у Ивановых – ёлка,
козырь – у рукава,
у франта была девчонка,
бросилась, поплыла,
«Значит, рукав речным был,
сестринскою игла…» –
э́кспертно заключил бы,
в реку войдя едва, … .

Но не смотря на общий
выцветший положняк,
не было троеточий,
выстроенных вот так:
«пара – глаза-деревья,
и перекрёсток крон…» –
плыл и молчал тебе я,
нежно употреблён

II

Мои белоснежные домики, – будто бы пастила –
Вдоль берега вставшие бархатной кожи твоей…
Ни винного, медного цвета залива не зная, увы,
Ни кто я теперь, – ведь судьбы вероломная длань,
Как цвет-амариллис кровавый, в кулак их сгребла нелюбви –
Плыву, дорогая, и видится мне вдалеке
Гряда пастилы, и в каждом брусочке её –
По дверке, окошку… семья, и собака, и кот
Нарезаны яблока из, и меж ними уклад
Расчёсан перстами тончайшими ветра во сне → и во сне:
Твоём, где прозрачен и крошечен я, ведь не даром сейчас
Харибдой со Сциллой зовётся ущелье; …моём,
Где круглое время, и ты позади, но и впредь
Выходишь из домика каждого в белом хитоне ко мне,
Как лист опадающем… Тело и берег, белее ещё
Крупинка последнего – по́ры мерцающий вздох 

Сумбурно дышали прибрежья Итаки, когда Посейдон,
О бархат садня древесину приставших триер,
Из яростной неги барханами моря вздымал паруса
И ясно теперь – тренируя к отплытию их;
Я в буре, пытаясь из домиков каждый спасти,
Шептал пузыри… Но полопались веки, и стала вода
Бездонного цвета, и я, обезвожен на ней,
Молюсь, несусветное видя на солнца лимонном торце,
О счастье любого, кто с ласковым сердцем ходил
Вдоль домиков этих по кромке лучей-волосков,
Горюю о тех, проснётся во время некруглое кто

III

Подражание Л. Друскину
посв. А. К. и Подписным

Я всё ещё могу себя убить,
Прости, – по городскому этикету –
Но всё же, ты запутываешь нить,
Хоть, в общем, никакой тебя и нету,
И некого поэтому винить.

Есть опустелый город, или вот,
Есть антигород, белый, я хожу в нём
И знаю, что никто не подойдёт,
Я окружён сплошной и белой жутью,
Лишь нити шнур вколочен в небосвод, 

Он тоже бел, и я не вижу в нём
Ни ангела. А город – просто город,
Лежит вдоль улиц бешеным плетнём,
Ты в нём идёшь… Я всё ещё спелёнут
В двухместный кокон, ну а в остальном,

Я всё ещё могу себя убить.
Я еду за город, чернеет антигород.
Прости, но если станешь мне звонить
Однажды, прежде телефонный провод
Распутай и тогда, так уж и быть,

Прощай – по этикету за башмак –
Себя и говори со мной на лесьем,
И я отвечу просто – так и так,
Холодным полубелым поднебесьем,
Где птичий рассыпается костяк

IV

огромный шар из мелатониновой ваты
в его середине висит витрувианский человек
у него временами растерянные глаза

в эти минуты смотреть бы ими на свет
но перед ним катящийся шар изнутри
этот человек мог бы стать йогом но заржавели суставы

что там снаружи? если бы я был этим человеком
я хотел бы прижиться в твоём операционном разрезе
после которого ты проживёшь счастливую жизнь

иногда я слышу звук качения по поверхности
но я убедил себя что это круговорот твоей крови
мелатониновый скрежет я слушаю его как шум из ракушки

но я не он я потолочная лампа в операционной
я вижу как шарик размером с яйцо покатился по кафелю
его из тебя удалили с минимальной кровью

V

Инструкция

Разглядите, пожалуйста, ангел в банановой кожуре,
Позвоните жене и прямо скажите ей обо всём,
Успокойте жену, отдав кожуру жене,
Объясняя в её глаза с дребезжащим льдом,
Что взгляни же, ангел!..
                                     дрожащей как лист жене,
Объясняя, что осенью листья – истончившихся рой кожур,
Что их чёрные души мигрировали в Алжир
И не нуждаются больше в жилье –
                                                               бонжур!..
Наблюдая за тем, как пихаются снег и свет
На пороге окна,
                          указуя на клин, подуткните плед
На жене…
             и смотрите, как мир пышнотело льнёт,
И как, та́я под пальмой крыльев, дозреет лёд

VI

За мной бредут четыре Шашени,
Их каждого — попробуй пожени…
(Тогда они отвянут).
Мне говорят — четыре есть сестры,
Нет проще ничего — свести мосты.
Но что ж поделать с пятой?  

Она стоит, неясная, как вязь,
Я знаю — не собою притворясь:
«Скажи мне, кто ты?..»
И тут, от оттенённой ей тени
Ко мне шагнут четыре Шашени
Из подворотни.

Ох, свадебку тогда мы сыгранём!..
Есть только Миг — и только впятером
В него мы вхожи;
И станешь ты, о, Пятая, молясь
О сёстрах, чьи сердца со звуком хрясь
Вошли в него же.

Ты в платьишке невестином, журча
Из глаз, но тем не менее — свеча,
Стоишь, отныне
Не снясь, а видя. Вспомнив о жене ль,
А может просто — в листьев шашинель
Тебя укутают ветра, как в имя

VII

Фауст

1

На твой вчерашний макияж
Чашка трескается на губах
Тяжко тешатся звук и запах
Небо в жертву поискусали
На зажмурившихся глазах
У тебя и златая кровь его
Засияла свернувшись точечно
В сон фарфора
                        расколотого на облака
И выходит что ночь это
И тягучесть взрывчатая легка
По губам вычита́ешь-вы́читаешь
                                                         про красного льва
Стекающего по чашке
                                      кипячёным почерком

2

о по солнцу хожении
расскажи на ушко
и шипение с треском
воскреси
              жёлтый туман ненужности
ешь ходули
бритвенным обручем
                                   ежесекундно
фонтан антикварных игральных карт
рубашками-молью
узором 
         полосуя Москву;

волосами ещё
                       касаясь улицы
в линзах на расставании
вытянутой фаланги
                               игра обретает контур
лицо уголками губ
опирается
               с непостоянством
о задумчивую Неву
                                взмывая-мерцая
лорелея в трапеции
словно ртутью
                      под купол
стальной становится
                                 магистралью полудня
полнокровье
                     отсутствия твоего
по солнцехожению ощутимого —
                                                    раскалённая штукатурка
танцевальным шлейфом разреженного тумана
в лилий
              мирах-бутонах
                                        ежесекундно
рвущихся брачной связью
ложится с температурным непостоянством
                                                                        дня
на постоянство линий

VIII

На шхерах тишь,
кувшинка с бульканьем
ушла под воду,
подсела выпь
в малинных сумерках,
сказала ноту,
сболтнул камыш,
гвардейски выгнулся,
и рябь кортежа
прошла, как сыпь,
и нищий выругался
нежно-нежно

Скользил фонарь
в чешуйках крепости
и, как жар-перья,
искрясь, нырял,
в листве рассеиваясь,
к жандармерии
в усы кустов,
в брегеты – фотками,
они в канун их –
заместо снов,
глазами проткнуты
камней подлунных

IX

Я памятник себе
А ты мне мимо йдя
Оставила сидеть
Два белых голубя́

На них на каждом плащ
Он бежев и хрустящ
И чёрный котелок –
Никто не одинок

Кругом возможно Бог –
Ты скрылась за глаза
И мячика бросок
Последовавший за

Ещё автомобиль –
Ещё автомобиль
И солнечная пыль –
И солнечная пыль  

Трагично двухголов
Когда в один конец
Кругом возможно Бог –
Тем тяжелее мне  

Два белых голубя́
Уснули на посту
Их камеры вися
Снимают пустоту

В их сонное курлы
Вмешается генштаб
И стрелами орлы
И белые лежат

Не бойся если вдруг
Исакия из-за
Они к тебе шагнут
Отдать мои глаза 

А в плёночный отсек
Заместо положи
Немного поглазеть
На жителя вершин

Прислушайся – летит
Уже на полпути
К тебе или ко мне
А может – нет и нет  

А может это мир –
Курлычущ и хрустящ
Как радиоэфир
Из бежевого щас