Elle est mon ange

– Я в этом не сомневаюсь, – прорычал в ответ блондин, отмахиваясь, – я просто не могу понять тебя...

Поль повернулся к девушке, смотря на дворянку как на обесцененное сокровище. На своё сокровище.

– Почему он, Николь? Почему не я?

Николь отвела взгляд в сторону, избегая прямого зрительного контакта с французом. Она не смотрела на Верлена, и это разбивало ему сердце. Лишь тишина встретила наследника. Густая, давящая на виски тишина. Полю казалось, что стены комнаты стремительно начали сдвигаться, грозясь раздавить тело как пылинку.

Он стоял на месте, разрываясь между желанием крепко обнять ее и страхом потерять ее. Эта мысль была слишком болезненной, чтобы ее вынести. В этот момент Николь отвернула голову от Верлена, без слов отталкивая его. Француз точно ощущал, как между ними, когда-то двумя влюблённым голубками, возвышается стена. Вперёд идти ему больше нельзя, ведь там, по ту сторону барьера, его никто не ждёт.

Сердце Верлена разорвалось. Никогда прежде он не ощущал себя настолько опустошенным. Всё, что он мог сделать, это ощущать, как его любовь и душевная боль, смешиваясь воедино, словно агиасма льются через края богемной чаши.

Жизненный сосуд есть душа, поддерживающая жизненный баланс и не позволяющая упасть ни единой капле священной жидкости, что содержит в себе идеальное равновесие чувств человеческих. Каждая капля светлых чувств, падающая с края чаши, сравнима с растущим комом горечи в горле, что с каждой секундой всё больше и больше душит дитя Наполеона.

- Поль?

Голова Верлена поникла, когда он услышал этот голос. Это был голос таинственной незнакомки, которую он любил... она была сейчас прямо перед ним... она говорила с ним...но это была не та Николь. Где его драгоценная лилия? Он хотел окликнуть ее по имени, но не мог. Она была чужой... чужой, которая не узнала бы звука своего имени, слетающего с уст наследника.

Он молчал; дыхание стало глубоким, а голубые глаза затмила пелена слёз. Сколько бы отчаянных попыток не было предпринято, чтобы успокоиться, в голове крутилась лишь одна мысль - уйти. Уйти прочь, дабы не видеть те глаза, в которых нет ничего, кроме предательства.

Как по велению души, блондин, сам того не осознавая, покинул библиотеку, желая оставить усадьбу Рембо как можно скорее. По пути к дверям Верлена окружали голоса и фигуры, но услышать или даже понять их слова он не мог. Единственное, что помнит наследник - это обеспокоенность в глазах друга.

Артур, видя направляющегося товарища к дверям, поспешил к нему. Состояние Поля встревожило его не на шутку; ныне гордый француз побледнел, точно увидел смерть.

Ладонь брюнета легла на спину Верлена, поддерживая его, пока вторая легла на чужое предплечье.

– Что случилось?

В ответ блондин едва отмахнулся, хватая шляпу дрожащей рукой.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Устал.

– Останься у нас. Наутро лошади будут отдохнувшими, а ты выспишься.

Но на все уговоры француз отказывался, так и не приняв ни одного предложения взволнованного друга.

Верлен не помнит как вернулся домой, будто весь путь в гнездо отца занял долю секунды. На пороге его встретила служанка с ласковой улыбкой и что-то сказала про отца, но и это ускользнуло из памяти.

В тот момент, когда он чувствует, как одна из прислуг снимает с него фрак, что-то в его сердце разбилось вдребезги. Наследник больше не чувствует, что находится в своём собственном теле. Он наблюдает, как его прошлое разыгрывается прямо перед глазами. Видит, как мимо проносятся строчки из проклятого письма.

– Принеси вина, – едва слышно пробормотал Поль, не задумываясь, стоит ли рядом его служанка или нет.

Он уже ни о чём не думал, пока ноги волокли его к лестнице. Не доходя до неё, Верлен остановился у двери, ведущей в комнату отца. Прислонив к ней ладонь, блондин прижался ухом к лакированной древесине, чтобы прислушаться к звукам по ту сторону. Он делал так ещё в детстве, когда не мог уснуть: дождавшись, пока последняя служанка потушит свечи в особняке, мальчишка выходил из своей комнаты и тихо, подобно мышонку, крался в сторону лестницы. На носочках переступая каждую вторую ступеньку, чтобы избежать скрипящего звука под ногами, он держал свой маршрут до кабинета отца и каждый раз, проходя мимо его спальни, Поль останавливался возле двери и, затаив дыхание, прислушивался к малейшему шороху в покоях родителя. Как только слух улавливал глубокий храп спящего старшего графа, Верлен тут же мчался к своей цели – за очередной книгой из отцовской библиотеки. И, сколько он себя помнит, каждую бессонную ночь он забирал первое попавшееся под руку произведение – будь то творчество Жан Жака Руссо или труды Коперника. Ночь пролетала в мгновение ока, а Поль порою, сам не замечая того, засыпал под утро прямо за столом.

И сейчас, скрепя сердцем, юный граф вслушивался в любой шорох за дверью, но ответом ему была тишина, изредка прерываемая сонным покашливанием.

- Боже, защити отца моего.

Пошатываясь, Верлен поднялся по лестнице в свою комнату. Его тело ныло от боли и изнеможения, пусть он и пытался удержаться на ногах. Войдя в укутанную тьмой спальню, блондин рухнул на кровать, пока его тело охватила немощь, но что он мог поделать, когда слабость была неуправляема, – ещё немного, и он потеряет сознание от нервного напряжения, не сможет ни пошевелиться, ни защитить себя, – возможно, именно тогда, какой ироничной бы не была мысль, разум сможет ощутить тело?

Завеса век скрыла голубые глаза, позволяя сознанию упорхнуть, подобно голубю из рук, а телу поддаться утягивающей пучине в самую глубь парализующих переживаний.