Electrougly
III
Я думала, что у такого рода посетителей будет специальный взгляд, каким пользуются в метро, общественных раздевалках или медицинских кабинетах. Раз это не гости, им не позволено смотреть прямо на нас и на вещи. Они должны проскальзывать сквозь домашний быт и прикасаться только к информации: трубам, стенам, перекрытиям и подобному. Я думала, будет так, но я ошибалась. Они заходили и впивались глазами во всё, что перед ними возникало, и всё казалось голым, грязным и униженным.
Я должна была их впускать, потому что только у меня не было срочных дел. Работа была, но не совсем настоящая, разрешалось прогуливать целые дни. Нам платили сдельно за удалённые смены, и когда становилось плохо, я просто их себе не ставила, всё равно сосредоточиться бы не получилось. Если покупатели ожидались в обед, плохо было целый день. Если утром, то портилась ещё и предыдущая ночь, я даже спала испуганной, как будто кто-то за мной наблюдает. По вечерам становилось уже выносимо, кто-нибудь кроме меня оказывался дома. Иногда появлялся риелтор, но чаще давал указания письменно. В его сообщениях было слишком много дефисов. Между-делом, без-пятнадцати, Проспект-Мира, собирать-ся. Слова как будто куда-то плыли на лодке и раскачивались.
Было непонятно, чего ожидать. Один покупатель, воспитанный — он пришёл в бахилах, чтобы не испачкать пол — вдруг дёрнулся и распахнул дверцу холодильника. Лицо его, подсвеченное изнутри холодильника жёлтой лампочкой, было обращено наверх, а взгляд обратился скорее вглубь самого себя. Под глазами сгустились пророческие тени. Из холодильника пахло. Мы постояли минуту, пока не запищал датчик.
— Вы простите меня, — сказал он, ничуть не смутившись. — У меня ведь дома такой же.
Другие с порога начали высмеивать всё, что видят. Они переглядывались и дёргали друг друга за рукава воздушных свитеров, подавляли смех, чем смешили себя только сильнее. По отполированным волосам женщины катались идеальные блики. У мужчины отблёскивал лоб. Они лоснились, как два породистых коня. Было неловко, что я понимаю их тайный язык.
— Это у вас люстра такая, да? Володя, посмотри, у них люстра.
— А это кухонный уголок? В уголке. Такой… весёленький.
— И вы тут ужинаете всей семьёй! Из вот этих… Тарелочек… — Я подумала, она попросит показать, как мы сосём похлёбку, но она и сама представила. Её взгляд задержался на упаковке цикория. Она заметила, что я за ней наблюдаю.
В ванной они отодвинули шторку, и из-за целлофановой кулисы выступило для их удовольствия позорное содержимое угловых полок. Липкие мочалки, дешёвые шампуни и отломанные кусочки пемзы, уродцы в нашем старом цирке ждали аплодисментов. Женщина толкнула партнёра локтем в бок.
— Володя, смотри. У них ещё и раковина.
И Володя, и я внимательно взглянули на предмет нового издевательства.
— Это как? Я таких маленьких раковин никогда не видела! — Она рассмеялась высоко и счастливо. — Ну ничего себе! Да в такую раковину стыдно даже плюнуть!
— Карлик, — сказал Володя. — Маленькая. Карлик.
Он тоже засмеялся, загоготал, заржал. И тут звук оборвался — они молча и пристально стали смотреть мне в глаза. Я непроизвольно отступила на пару шагов в коридор. Они наслаждались моей растерянностью. Не прерывая зрительного контакта, женщина плюнула в раковину. На её губах осталась слюна, она подтерла её пальцем, немного смазав помаду. Володя скалился. Я вдруг вспомнила, что входная дверь закрыта. А эти люди просто позвонили с какого-то номера и пришли. И я пустила их сама. И теперь я с ними здесь заперта.
Ничего больше не случилось. Она включила и выключила воду, плевок уплыл в слив. Потом они ушли.
С тех пор я перестала закрывать при чужих входную дверь. Но захлопнуть её все равно приходилось — кот убегал в подъезд. Всем новым покупателям я рассказывала, что наша квартира плотно заселена и другие собственники могут ворваться в любую секунду. Рядом с особо гадкими я разыгрывала сценку с телефоном, изображая, что собеседник стоит неподалёку в пробке или уже паркуется. С маниакальной загадочностью я настаивала, что они обязательно должны познакомиться, обязательно. Иногда мы действительно ожидали мою фантомную сестру или вымышленного отца. Как-то раз я даже поила покупателя чаем и угощала мятными пряниками, пока он не начал изнывать от скуки. А я не отпускала его, говорила, что надо подождать ещё немного. Я даже забыла, что моей целью было избавиться от чужака, а не похитить его. Зря он ел мои пряники, вдруг бы я их отравила.
Я старалась меньше походить на жертву, чтобы не будить ни в ком желания напасть, и нападала первой. Когда за спиной перешептывались, я встревала: «О чём речь? Повторите погромче». Конечно, мне хотелось так делать только со слабыми. Например, меня взбесили тростинка и камыш — путешественники из прошлого, судя по оправам их очков и винтажным пиджакам. Может, они и не были совсем юными, но впечатление от них создавалось трепетное, ускользающее, они цеплялись друг за друга, как будто в одиночку не могли стоять ровно, и шелестели, не включая меня в разговор, даже когда я к ним обращалась. Я прислушалась и разобрала: «пыльно», «пыльно». Я сразу дала им отпор. Я сказала: «Извините меня! Вот вы такие молодые, а уже педанты. Послушайте. Тот, кто везде ищет грязь…». Не зная, как это закончить, я по-старушечьи потрясла головой. Камыш смотрел на меня как на сумасшедшую. Сдавленным горлом он ответил: «Что? Простите…», я сказала: «Что вам тут пыльно? Покажи мне, где пыль?» — «Мы цвет стен хотим… Пыльной розы…». Да уж. Розы могут быть любых цветов, тут он угадал. Его Тростинка смотрела в пол. Мимо её ног медленно ползло маленькое перекати-поле из соринок, волос и кошачьей шерсти. Пыльная роза. Уши покупателей стали красными как розы. И мои щёки стали белыми — как розы. И пыль на полу заискрилась от стыда.
Трудно было сказать, кто опасен, каждый новый случай отличался от предыдущего, и я всегда оказывалась не готова.
Мужчина с приборами пожелал измерить всё. От угла до угла, от верха до низа, в глубину. У него были с собой мягкий жёлтый сантиметр, механическая рулетка и лазерный дальномер, который пикал в стену красным огоньком. Кот сошёл с ума в ту же секунду, как огонёк появился. Покупатель несколько раз пикнул дальномером специально для его удовольствия.
— Как зовут?
— Блюмфельд.
— А он у вас немец.
— Наверное. А может, еврей.
Следующие пятнадцать минут прошли в уютном молчании, слышны были только монотонные звуки замеров и подсчётов. Напоследок он измерил мой рост. 163. Цифры были записаны в блокнот. Уже выйдя на лестницу, посетитель обернулся.
— С вами тяжело. Вы конфликтная. Будьте легче.
Я закрыла дверь на ключ.
Пыльная комната вызывала у вуайеристов меньше всего интереса, вещи там были уже холодные, исключённые из процессов жизни. Всё равно с ней нужно было что-то делать. Лиза выделила целый день на разбор, но, конечно, дня не хватило. Уже ночью она уехала к себе на большом такси, нагруженная кучей предметов, а в комнате даже не стало просторнее. Я пыталась тоже что-нибудь для себя найти, но всё было нецелое, надломленное или обессмысленное, как запчасти того, что уже выброшено и забыто. Наверняка всё это можно было продать, но я не могла ещё больше взаимодействовать с чужими глазами и голосами.
Несколько месяцев прошло так. Долго, посетители приходили всё реже. Я стала надеяться, что незаметно мы вернёмся к норме, квартира перестанет продаваться, никто её не выберет и вся эта суета просто сойдёт на нет. Понемногу я успокаивалась, стала нормально спать, меня уже не так сильно лихорадило от внезапных сообщений. Но в октябре квартиру купили. Покупателя привёл Вадим, и он даже не вдавался в детали, как будто просто проверил, что помещение существует по адресу, всё остальное его сразу устроило. Он согласился забрать всё, что мы решим оставить — предупредив, что, скорее всего, это окажется на свалке. До наших вещей ему не было никакого дела. Хорошее предложение. В день, когда оно было озвучено, родители уволились со своих работ и открыли вино.
***
Курский вокзал — злое место, я стараюсь бывать там как можно реже. В Электроугли я отправилась с платформы Серп и Молот, это был обходной путь. Но в обходных путях тоже нет ничего хорошего, они не могут ничего гарантировать. Тем более Серп и Молот уже давно гарантировать ничего не могли. Случиться могло что угодно.
Вадим встретил меня около станции. У подножья моста, ведущего через пути, толпились машины с блестящими надутыми спинами. Вадим тоже был за рулём.
Мы остановились на тихой улице. По одному её краю полз ряд дачных участков, по другую руку стояли городские здания цвета перловой каши. На их стены наслаивались тени деревьев и облаков. Мы зашли в подъезд и почти сразу оказались посреди квартиры, такой этот подъезд был крошечный. Нас стало много. Я и Вадим — это два, хотя Вадима можно считать за полтора, он занимал много места. Продавцов также было неоднозначное число. Судя по беременному животу женщины — от одного до трёх собственников плюс-минус. Её сопровождал загорелый мужчина в панаме, но непонятно, кто — муж, брат или сын, она выглядела старше. Интуитивно лишь было ясно, что под панамой он полностью лыс.
В квартире было чисто, душно, пахло чистящими средствами. Тускло-коричневые стены, пустые полки, сложенный диван, турник, одинокие крючки — наверное, отсюда уже съехали. В деревянной двери множество пробоин от чего-то острого. Я потрогала их пальцем.
— А это… — сказал продавец. — Сюрикены.
— Вы бросали в дверь ножи?
— Метал.
— А…
— Надежда, — отвлёк меня Вадим, — обратите внимание.
Одна из стен была полностью заложена чем-то вроде мягких матрасов.
— Тут начал, — сказал продавец. — Изоляцию. Можно доделать. Но и так не слышно.
— У вас соседи шумные?
— Я шумный. Был.
— Вообще, это вам пригодится, — сказала женщина. Она двигалась и звучала замедленно, растянуто, как люди на транквилизаторах, но при этом оставалась весёлой. — Мы на новом месте тоже сделаем. Чтобы мелкого никто не слышал, ну и мы лишнего. В новых домах столько всего происходит.
— В новостройку переезжаете?
— Да. В Железку.
— Куда?
— Железнодорожный, — ответил вместо неё Вадим. — Город молодых перспектив. Вы его на электричке по пути сюда проехали.
— А Электроугли тогда город чего?
— Культуры, — сказал парень. — Есть Дом Культуры. Интересный. Я ходил.
Я прошлась по выцветшему ковролину. Пластиковые окна и на кухне, и в комнате были закрыты ролл-шторами. На кухне стоял подплывший гарнитур и уголок почти как у нас дома.
— А как тут с улицей? Слышно? — спросила я.
— Я же говорю, если закупориться, никому я не мешаю.
— Ну а вы шум слышите?
Продавец, казалось, не понял вопроса. Я потянула за пластиковую нить, и штора закатилась наверх. Я вздрогнула. В меня вперились огромные красные глаза с чёрными зрачками. На лысой белой голове. Голова парила в воздухе.
— Это что?
— Где? А. Пугалка для птиц. Пугало.
— А почему оно… такое?
— Не знаю. Заказали. Они прилетали, мы повесили. На ветку. У него как бы хищный взгляд.
— Я вижу. Помогает?
— Да. Вы вот испугались.
Когда мы вышли на улицу, я оглядела двор. На другой его стороне на бетонном выступе шевелилось целое скопище голубей, подвижное гадкое месиво. Оно урчало и меняло форму. Я сказала:
— Вадим, а вы заметили, какой у них подъезд?
— А?
— Совсем крошечный.
— Да? — сказал Вадим. — Ну может. Это хрущёвка, они все компактные.
— А я таких никогда не видела.
— Да вы что?
— Очень маленький. В таком подъезде стыдно даже плюнуть.
Вадим засмеялся, выставив на солнце зубы.
— Вы лучше такого не говорите. Звучит обидно. Вам здесь ещё жить.
— Считаете, это всё для меня?
— А что не понравилось? Шар? Мы его снимем.
— Не знаю, в целом как-то… Не уверена.
— Вариант идеальный. И город очень вам подходит.
На участке напротив стали пилить сосну. Я увидела, как ветка отвалилась и упала с глухим стуком.
Вадим сел в машину.
— Куда вас довезти? До станции? До Москвы?
— Лучше погуляю. Хочу посмотреть, как здесь.
— Знаете, где остановка? — Он махнул рукой во дворы. — Соседняя улица. Спросите. И про Дом Культуры.
Обойдя по дуге голубиный рой, я добрела до остановки и посмотрела на расписание автобусов. Ни один автобус не пришёл по своему расписанию, когда мне это было действительно нужно. Сейчас было не нужно, поэтому я ожидала, что автобус тут же подкатит, распахнёт дверцы и качнёт свободным сиденьем. А я не сдвинусь с места и дам ему уйти. В этом бы проявилась закономерность, но дорога оставалась пустой. Наземный транспорт нельзя предсказать.
Я пошла к станции пешком. Уже в разгаре был закат, повсюду летали жучки, солнце просвечивало сквозь их животы. Листьями пахло сильнее, чем в Москве.
Старая низкоэтажная часть города в оранжевых лучах выглядела, как чьё-то воспоминание. Во дворах сушилось бельё. Всё было немного кукольным, по-театральному слаженным, словно декорация. Куда бы я ни посмотрела, везде кто-нибудь выгуливал маленькую собачку. Собачки выпрыгивали из листвы. Солнце закатилось, и я пошла вдоль заводов. Слева, справа постройки были сложены из цветных геометрических панелей — гигантский конструктор лего, а я — лего-человечек, которым играет рука гигантского ребенка. То и дело сзади слышались шаги, я оборачивалась и никого не видела. Похоже, здесь была какая-то особая акустика, и я слышала саму себя. Надо было засечь время, но даже без цифр я понимала, что зимой здесь пропаду. Ни один автобус мимо так и не проехал. Ноги гудели. Я пыталась представить, что прямо сейчас у меня дело. Что это за дело? Куда я иду? Может, работаю на одном из этих заводов? Сзади шаги. Я оглянулась. Никого. Я подумала, что Вадим мог бы найти мне квартиру и получше. Хотя бы в старом городе. Он считает, что мне идеально подходит хрущёвка. Значит, такое впечатление я произвожу на людей? Хрущёвка. А чувствую я себя вдумчивой обсерваторией. Элегантной ротондой. Шаги. Я не оглянулась. Близко, почти над ухом кто-то громко икнул. От испуга на миг почернело в глазах. Меня обогнал щуплый мужичок. Не знаю, откуда он взялся — не было ни одного перекрёстка с тех пор, как я оглядывалась в прошлый раз. Может, вышел из калитки в заборе. Продолжая неритмично икать, он скрылся в магазине, до которого мы как раз добрались. Станция уже была рядом. Машины на парковке всё ещё стояли неаккуратной кучей. В сумерках мне на секунду показалось, что они шевелятся и урчат, как сбившиеся вместе голуби.
***
В коридоре Лиза снова устроила сортировочный пункт, завалив коробками дверь в мою комнату.
— Не кричи. Все кошки заперты.
В подтверждение из комнаты раздался вопль и скрежет когтей — музыка несвободы.
— Спасибо. Ты за новой порцией вещей?
— Я всё привезла назад.
— Что? Зачем это?
— Ну не прям всё. Большую часть. Просто… Я посидела в окружении старья и мне стало тошно. Плохая энергетика.
— Отнесла бы на помойку. Или можно продать.
— Это уже извращение. Я подумала, ты заберешь? Нормальные же вещи. У меня просто мало места.
По доскам я узнала компьютерный стол из красного ДСП, который раньше стоял у неё в комнате. Бог его знает, что ещё там было. Интересно, как она грузила это туда-сюда, наверное, просила таксиста помочь.
— Не знаю. Потом решу.
— Ладно, оставим всё здесь. Пусть пропадёт.
— Пусть.
— Что там Электроугли?
— Мне кажется, наш риелтор эту квартиру одновременно и продаёт, и покупает.
— Почему?
— Кажется. Пришла информация.
— Ну если так, в чём проблема?
— Разве это не конфликт интересов?
— А ты недовольна?
— Не знаю.
— Если все довольны, конфликта нет.
— Он какой-то странный. Ты его по рекомендации нашла?
— Можно и так сказать.
— По надёжной?
— Клятва на крови.
— А кровь твоя?
— Ну не прям клятва. Но он работал на нашу бабку.
— Ага.
— На нашу бабку. Мать отца. Которая бросила их с тётей. Давным-давно.
— Ясно.
— Ты ошарашена?
— Могла бы мне и сказать.
— Ну извини.
— Ладно.
— Она умерла.
— Мои соболезнования.
— Спасибо, и ты мои прими.
Лиза стала копаться в вещах с таким видом, как будто разговор окончен. Шуршали пакеты. Я терпела какое-то время, но сегодня у неё был значительный перевес.
— Не могла бы ты объяснить, как с нашей покойной бабкой, бросившей отца в детстве, связан риелтор, который теперь ищет мне квартиру? Пожалуйста.
— Могла бы. Дело в том, что она оставила тёте с отцом небольшое наследство. Часть квартиры или дачи, в общем, недвижимость. Из-за этого и происходит весь бардак. Чувствуешь? Теперь сходится. А ты хоть спрашивала себя, с чего вдруг у них возник такой импульс к переменам?
— Я думала, возраст. Гормоны.
— Ну вот. Вадим появился как юрист с той стороны, я имею в виду новую бабкину семью. Когда делили наследство. Не вникай, это уже в прошлом. В итоге отец с тётей получили деньги, а те вернули себе имущество. Вадим занимался документами. Вот и вся история.
— И это произошло когда?
— Что именно? Бабушка умерла год назад. Её звали Ирина, если тебе интересно. Соболезную.
— А ты знала, как её зовут?
— Нет.
Коробка, блокирующая дверь, совсем не двигалась, несмотря на мои усилия. Очень тяжёлая. Я вдруг страшно разозлилась.
— Помоги! Что ты мне тут понастроила баррикад? Как я войду?
Лиза нажала на ручку — дверь открылась внутрь комнаты.
— А почему мне ничего не сказали?
— Не знаю, я думала, родители скажут. Я забыла. А, или нет. Я хотела тебя предупредить, но ты не ответила. Я тебе писала.
— О чем предупредить?
— Ужас. Отец с тётей с тех пор не разговаривают. Наверно, ты этого тоже не заметила. Он сильно разозлился, такого не было давно. Я думала, вдруг что-нибудь… Суть в том, что они должны были вечно ненавидеть бабку Иру. Это принципиальный вопрос у них с детства. Наверняка и клятвы на крови были, хотя они не признаются. Ну вот, а тётя несколько лет назад наладила с ней контакт. Бабке как было всё равно, так и осталось. Но в завещании она их всё-таки упомянула. А может, те наследники, я имею в виду новую семью, испугались, что тётя начнёт претендовать на полноценную долю. Этого им не надо. По сути, нашим бросили какую-то подачку, чтобы они исчезли.
— Поругались из-за денег?
— Из-за всего. Он взбесился. Швырнул в тётю салфетницу. Риелтор поймал салфетницу. Это было в кафе, мы там встречались. Потом они с мамой ушли, я тебе написала, чтобы ты была готова. Но ты не ответила.
— Значит, ничего не было. А зачем ты наняла Вадима после такого?
— Он же прекрасно справился. Ты видела, как они ладят с отцом? Если бы не он, то мы бы вообще ничего не получили. Отец из принципа отказывался брать деньги. Вадим его уговорил.
— Если бы отказался, мы бы сейчас вещи не паковали.
— Да. Но я уже думаю, что всё, наверное, к лучшему.
— Конечно, к лучшему.
— Да, к лучшему.
Ночью я зачем-то открыла нашу с Лизой переписку и прокрутила вверх. Крутить пришлось недолго, за год едва ли набралось три экрана. Сообщение, о котором она говорила, было от 14 ноября.
«Привет! Ты дома? 18:49»
Это всё. Так называемое предупреждение.
Вадим позвонил через неделю.
— Надежда, у меня плохие новости. Но вы не отчаивайтесь! Продолжаем работать.
— Что случилось?
— Отмена. Квартира временно… [Помехи] Но нам с вами время терять нельзя.
— Квартира что?
— Опечатана. Давайте не будем об этом.
— Вы чего, давайте будем! Что там произошло?
— Какое-то правонарушение. Это выясняется. В любом случае, все сделки будут на паузе, пока собственник проходит по делу. Нет смысла ждать.
— Парень в панаме, да? Обвиняемый?
— Нет. Но речь не про него. Про неё. Вы её видели.
— Ого.
— Я вам ничего не говорил. И не переживайте. Обещаю, найдём получше. Вы останетесь в Электроуглях.
— Вообще, это не обязательно.
— Что?
— Честно говоря, там далековато до станции.
— Десять минут, мы же с вами ездили вместе.
— Это на машине. Я бы хотела пешую доступность.
— Я ошарашен. Придется внести правки в вашу анкету.
— В какую ан[помехи] — он не услышал мой вопрос.
— А Дом Культуры вы посмотрели?
— Да, — соврала я. — Но до станции далеко. Давайте включим другое Подмосковье? Расширим горизонты.
— А знаете, — сказал Вадим. — Да. Мне нравится. Расширим горизонты. Это хорошо. Мы с вами уже начинаем говорить на одном языке.