Его навеки. Часть 2

Твоя прежняя весёлость вмиг подёргивается мрачной пеленой — ты сжимаешь челюсти и чувствуешь, как на белоснежных зубах скрипит поражение. Явно довольный твоей реакцией, Калеб тоже отпивает из бокала, и видно, как он наслаждается каждым глотком, смакует терпкий вкус на языке — не столько крови, сколько собственного триумфа. А после, развернувшись, он присаживается на край стола.

— Помнишь, например, что случилось сто двадцать семь лет назад на балу у графа с той очаровательной юной леди, которая весь вечер флиртовала со мной, а во время уединённой прогулки в саду весьма однозначно намекала, что не прочь отдать мне собственную честь? Пришлось тогда здорово повозиться, чтобы легенда о том, что её задрал хозяйский охотничий пёс, неожиданно сорвавшийся с цепи, была убедительной, — слова льются с губ как капли чёрной смолы: тяжёлые, липкие, несмываемые. — Или вспомни, что шестьдесят четыре года назад сталось с горничной, служившей в особняке, где мы на тот момент жили. Она так усердно обхаживала меня, а в итоге и вовсе попыталась посреди ночи пробраться в мою спальню в одном лишь исподнем. Однако ей страшно не повезло встретить там тебя… — его чарующий голос полнится мстительной усладой, пока он с нескрываемым удовольствием прижимает тебя к стене, увешанной картинами прошлого.

Но ты не позволяешь себе дрогнуть. Напротив, не удостоив Калеба даже взгляда, уверенно опрокидываешь стакан над своими губами и в несколько жадных глотков практически опустошаешь его. Ломкая томительная слабость, скопившаяся в течение чертовски долгого в ожидании возможности отведать наконец людской крови дня, отступает: её смывает мощная волна необъятной силы, что стремительно напитывает каждую клеточку тела, обостряя все чувства. 

— Я отлично помню каждую из них. — Ты неторопливо облизываешь губы, собирая последние алые капли, ставишь бокал на стол и наконец поворачиваешь голову к Калебу.

Твой взор неспешно очерчивает безупречное лицо, спускается по статной фигуре, облачённой в изысканный, сидящий до невозможного идеально, костюм нынешней эпохи, что выгодно подчёркивает все достоинства и непременно мог бы скрывать недостатки… если бы те были.

Мерзавец, как и всегда, выглядит дьявольски соблазнительно и прекрасно осведомлён об этом.

Молодость Калеба застыла, когда ему едва минуло двадцать пять — к тому моменту он уже возмужал, его тело стало сильным и крепким благодаря службе в армии, но лица ещё не успела коснуться нежеланная зрелость, которая стала бы началом старения, — оттого в его внешности невозможно было отыскать ни единого изъяна. Не удивительно, что несчётное число девушек, от знатных дам до безродных служанок, теряли рассудок, а вместе с ним и всякие приличия, от его пленительной красоты. И за слишком наглые попытки добиться от него особого расположения многие из них поплатились. Калеб упомянул лишь двух, но вы оба прекрасно знаете, что их было куда больше…

— Но разве это не льстило тебе, братец? — уголки твоего рта расползаются в едкой улыбке. Ты подаёшься немного ближе, и дистанция между вами практически исчезает. — Разве не приятно было осознавать, что ты принадлежишь только мне? — Твоя ухмылка становится острее, точно изогнутое лезвие ритуального кинжала, а в глазах, сменивших цвет с бурого до насыщенного гранатового под воздействием того, что в тебе пробудила человеческая кровь, вспыхивает пламя вызова. — Или ты осмелишься утверждать, что мои… маленькие жертвы не тешили твоё самолюбие?

Несколько мгновений Калеб молчит — все твои вопросы остаются риторическими. Однако ответы совершенно не требуются: они тебе и так давно известны.

С его губ срывается низкий смешок, и он наконец заговаривает:

— Теперь я узнаю тебя. — Он склоняет голову чуть набок, любуясь твоим лицом с самым пристальным вниманием, от которого у любого смертного по коже побежали бы мурашки. — Вот она — моя настоящая сестрёнка. Не та, что играет в благородную недотрогу, не та, что прячет истинную натуру за слащавыми улыбками и напускной сдержанностью… а та, что способна без тени сомнения утопить мир в крови ради того, что считает своим.

Всё ещё держа в руке наполовину полный стакан, Калеб отстраняется от стола и делает шаг к тебе. Фаланги свободной руки иллюзорно нежно дотрагиваются до твоей щеки, оглаживают скулу и линию челюсти, большой палец задевает аппетитные губы. Пронзая тебя взглядом хищника, готовящегося наброситься на добычу, он щедро отпивает из бокала и отставляет его к твоему, однако проглатывает лишь часть жидкости. Его ладонь ложится на твою шею, и ты смело вскидываешь подбородок. Внутри тебя всё пылает, но отнюдь не от волнения или страха — от того сладостного азарта, что всегда сопровождал ваши столкновения. Воздух от его близости становится плотным, словно перед грозой; атмосфера пропитана напряжением — предвкушением, — из-за которого становится трудно даже вздохнуть.

Один удар сердца и Калеб рывком притягивает твоё лицо к своему, стирая остатки и без того мнимой дистанции между вами. Его губы сталкиваются с твоими в поцелуе, в котором нет ни осторожности, ни попытки примирения — лишь власть, голод и вечная, безысходная привязанность, что приковала вас друг к другу очень и очень давно.

Его пальцы надавливают на твой подбородок, заставляя приоткрыть губы, и ты чувствуешь, как из его рта в твой проливается чужая кровь — обволакивает вкусом язык, заполняя ротовую полость, и встаёт у глубины глотки, пока Калеб продолжает вжиматься в тебя настойчивым поцелуем. И отстраняется, чтобы наконец позволить тебе сглотнуть, лишь в тот момент, когда от избытка кровь, собравшись в уголке твоих губ, срывается с них тягучей каплей. Она стекает по шее, оставляя за собой насыщенный след вдоль гортани, огибает острую ключицу и тонет в сливовом брокате платья. 

Твоё дыхание тяжелеет, грудная клетка вздымается на глубоких вдохах. Калеб, наблюдая за этим с невероятным удовольствием, касается кровяного подтёка, ведёт по нему подушечками пальцев и дотрагивается до тёмного пятнышка на ткани.

— Такое красивое платье… — поглаживая окантовку, произносит он вполголоса. — Жаль, что придётся сжечь его дотла, — его голос снижается до хриплого рыка: отвратительный запах другого мужчины, въевшийся в твой наряд, терзает обострённое обоняние, но ещё сильнее — задетую гордость. Калеб склоняет голову, и его недовольный шёпот ложится на твою шею: — Это ведь был мой подарок. Нарочно надела на встречу с Зейном, чтобы позлить меня?

Ты прикусываешь нижнюю губу и ухмыляешься — дерзко, провоцирующе.

— Может быть.

Твои слова становятся искрой, брошенной в скопище сухих ветвей, — остатки его самоконтроля вспыхивают и в считанные мгновения обращаются в пепел. Калеб хватается за декольте платья и одним движением, с рассекающим воздух треском, разрывает лиф на две части, а после резко стаскивает то, что от него осталось, с твоих плеч. От скорости его движений у тебя перехватывает дыхание; ты не успеваешь даже моргнуть — взявшись за ткань на талии, он тянет пышную юбку к щиколоткам. Ты едва успеваешь переступить через шуршащий ворох остатков твоего наряда, как Калеб с остервенением отбрасывает его в противоположный конец комнаты.

— Так-то лучше, — удовлетворённо заключает он.

А после, по-прежнему оставаясь перед тобой на коленях, припадает к твоим ногам. Его щека прижимается к твоей коже, укрытой невесомым муслиновым бельём, сильные руки обнимают бёдра. Твои губы расплываются в полной довольства улыбке, а ладони опускаются на его голову, вплетаясь в гладкие волосы. Калеб забвенно трётся о твоё бедро лицом, задевая кончиком носа подвязки на чулке, и его протяжные выдохи на грани того, чтобы превратиться в глухие полустоны. Он поднимает на тебя глаза, и в них, переливающихся багряным заревом, отражено безграничное обожание, тесно сплетённое с неукротимым первобытным вожделением.

Спустя несколько мгновений Калеб встаёт с колен, не спуская с тебя взгляда, и это движение кажется тебе опасно медленным. Каждая секунда натянута, будто тонкая струна, готовая лопнуть. Воздух между вами дрожит от затаённой страсти, отчаянно рвущейся наружу, и ты почти чувствуешь, как она пробегает по коже жгучими импульсами. 

Он нависает над тобой, отчего твои бёдра вжимаются в круглую столешницу, но ты даже не думаешь отстраняться. Наоборот, намеренно льнёшь вперёд, сокращая и так призрачное расстояние. Его дыхание касается твоего лица, и ты ощущаешь опьяняющий шлейф из горьковато-приторного запаха крови, аромата элитного парфюма с нотами яблочного бренди, корицы и дубового мха и чего-то неуловимого, тёмного, присущего только ему.

Его руки обвивают тебя — длинные фаланги цепляют шнуровку корсета, развязывают с мучительной неспешностью, пока он играючи ластится щекой о твой висок.

Ты уже готова начать скулить от нетерпения, когда последний узел наконец распускается в умелых пальцах Калеба; после чего он, едва прилагая усилие, расширяет вшитые в жаккард пластины из китового уса и стали и освобождает тебя от надоедливого предмета гардероба — тот с глухим стуком падает на пол где-то возле твоего платья.

— Эти штуки невыносимы, — выдыхаешь ты с невероятным облегчением, разминая мышцы у рёбер. — Неужели мода на них так и не пройдёт?

Калеб проводит ладонью по твоей спине, там, где тугой льняной шнур, впивавшийся в кожу, оставил продолговатые вмятинки на тонкой ткани сорочки.

— Пройдёт, — произносит он гипнотически безмятежно. — Когда смертным девушкам надоест мучить себя ради чужих взглядов.

— То есть, никогда, — фыркаешь ты.

Калеб тихо посмеивается. Его бархатный голос напоминает приятную вибрацию, и твой покой окончательно тонет в этом пленительном звуке.

Ты упираешься ладонями в лакированную поверхность стола, слегка откидываясь корпусом назад. И этот безмолвный, но весьма откровенный намёк моментально считывается Калебом. Однако он не намерен спешить — пока нет, — желая ещё немного подразнить тебя.

С поразительным упорством сдерживая желание наброситься на тебя прямо сейчас, он почти неощутимо оглаживает линию твоих ключиц, а после неторопливо спускается ниже — к твоей груди. Подушечки пальцев дотрагиваются до мягких вершинок сосков, легко различимых под полупрозрачным муслином. Он сжимает их меж фаланг, поглаживает, выписывает вокруг них круги, с огромным упоением наблюдая, как те постепенно твердеют. Ты выгибаешься в спине, подаваясь навстречу его издевательским ласкам, и роняешь первые непристойные всхлипы. Эти прелестные звуки кружат ему голову сильнее самого высокоградусного спиртного, сильнее человеческой крови, испитой прямо из пульсирующей артерии, — его терпение стремительно иссякает.

Твоя сорочка уже едва ли способна что-либо скрыть, но Калебу этого мало — он наклоняется и, сжимая одну грудь в руке, припадает ртом к другой. Ткань в том месте быстро становится мокрой от его слюны, совершенно не оставляя места воображению. Ты цепляешься за его широкие плечи, впиваясь в них ноготками сквозь накрахмаленную рубашку, пока он продолжает настойчиво посасывать твою грудь, вылизывая и покусывая жемчужинки сосков, — бурлящее внутри возбуждение затуманивает твой разум.

Оторвавшись от тебя с звучным причмокиванием, Калеб выпрямляется и с наслаждением оглядывает плоды своих «трудов». А затем, устроив ладони поверх твоих лопаток, резко притягивает к себе и обрушивает на тебя поцелуй — глубокий, неистовый. Ты отвечаешь с тем же пылом. Ваши языки сплетаются в беспорядочных распутных ласках, сталкиваясь столь рьяно, будто вы хотите поглотить друг друга.

Охваченный пьянящим восторгом, Калеб обнажает клыки — продолжая жадно сминать твои губы, он прикусывает нижнюю, с лёгкостью пронзая нежную плоть, словно налившийся спелостью плод, и та понемногу сочится кровью, точно сладким соком. Ты раздражённо шипишь, но не от боли — подобные повреждения для тебя пустяк, — а от его вопиющей наглости. Однако Калеб в ответ лишь расплывается в самодовольной улыбке.

— Никакая кровь смертных даже близко не сравнится с твоей… — произносит он хищно прямо тебе в губы.

Его язык упоенно оглаживает их, успевая собрать багровые капельки прежде, чем ускоренная регенерация восстановит место укуса. Калеб проглатывает их и чувствует, как его переполняет неописуемое блаженство.

Впившись пальцами в твою талию, он резко разворачивает тебя. Его руки обхватывают со спины, прижимая к крепкому торсу, и ты явственно ощущаешь, как его возбуждение вдавливается в твой крестец. В памяти отрывистыми мазками вырисовывается картина того, как всего пару часов назад Зейн держал тебя в своих объятиях, сидя позади на диване. И ты понимаешь, что контраст колоссальный: в прикосновениях Калеба нет места ни робости, ни натянутой бережности; ему не требуется играть в джентльмена, ведь он точно знает, что ты полностью разделяешь его низменные желания. И каждое твоё беззастенчивое движение, каждый отклик твоего тела на его действия становится ярким свидетельством этому.

Твоя ладонь на ощупь находит его шею, и ты запрокидываешь голову ему на грудь, бесстыдно потираясь ягодицами о пах, пока руки Калеба по-хозяйски очерчивают твои изгибы.

Он не в силах медлить — длинные пальцы пробираются под твоё нижнее бельё и уверенно касаются лона. С твоих уст срывается протяжный стон, затем ещё один, стоит Калебу начать ритмично гладить сокровенное место, и ещё… За десятки лет, проведённых бок о бок, ему удалось изучить твоё тело самым тщательным образом, поэтому сейчас он без труда заставляет то трепетать в собственных руках.

— Такая влажная, — забвенно тянет он между жаркими поцелуями в шею, чередующиеся с колкими укусами, — такая мягкая… Готов поспорить, твоё тело целый день находилось в предвкушении этого. Даже во время встречи с Зейном… — Калеб продолжает ласкать тебя, точно зная, как следует двигать пальцами, чтобы ты стонала чаще. — Как думаешь, твой милый доктор останется таким же покладистым, если узнает, чем ты занимаешься со своим «братом» сразу после свиданий с ним? — его интонация полнится жестоким злорадством. — Может, мне стоит рассказать ему?

Сквозь дурман от растекающегося по телу удовольствия ты вдруг всерьёз задумываешься над его словами. Что, если Зейн узнает о вас? Сомнений нет, это разобьёт ему сердце. Вдребезги.

Кадр за кадром ты вспоминаешь мгновения, что вы провели вместе: его полные благоговения взгляды, осторожные касания, трепетные признания… И совершенно неожиданно твои мысли отравленной стрелой пронзает странное осознание: отчего-то тебе до жути не хочется видеть Зейна сломленным. Особенно из-за тебя.

— Даже не думай, — насколько можешь твёрдо говоришь ты, глотая собственные стоны, бесконтрольно рвущиеся с губ.

И твоя смелая просьба слишком уж напоминает приказ, чтобы Калеб оставил это без внимания.

— Похоже, я был прав: ты привязалась к нему, — выдыхает он устало, явно разочарованный. И после рывком прижимает тебя к себе так крепко, что выбивает из лёгких весь воздух. — А впрочем, плевать. Пускай этот жалкий смертный сумел всколыхнуть в тебе нечто, из-за чего ты так за него цепляешься. Но не забывайся, милая, — от грубого, зловещего полушёпота, искрящегося вспыхнувшей с новой силой ревностью, по коже невольно пробегают мурашки. Твоя былая уверенность тает, точно кристаллики сахара в горячем чае. — Ты ведь прекрасно знаешь, что ни он, ни кто-либо другой — никто кроме меня не способен дать тебе того, в чём ты действительно нуждаешься. 

И словно в подтверждение своих слов Калеб перестаёт массировать твои нежные складки и резко вводит в тебя сразу два пальца. Он погружает их в сочащееся влагой лоно по самые костяшки, сгибает внутри, с безупречной точностью надавливает на самые чувствительные места, выбивая из тебя всё более разнузданные звуки, вынуждая буквально извиваться в цепкой хватке от желания насадиться на его фаланги ещё глубже.

То, как с ним ты теряешь всякое благочестие, навязанное людским обществом и их мнимыми нормами морали, которые они так свято чтят лишь для того, чтобы с превеликим удовольствием нарушать их, едва представится возможность, — поистине услада для глаз. Твоё тело слишком быстро становится предательски податливым — ты уже едва ли имеешь власть над ним, павшим пред головокружительными ощущениями.

— Можешь сколько угодно развлекать себя общением со своим благородным дружком, упиваться тем, как он боготворит тебя… — голос Калеба перестаёт быть похожим на человеческий, больше напоминая глухое рычание. — Но тебе никогда не будет этого достаточно. В конечном счёте ты всё равно приползёшь обратно ко мне. Даже если для этого мне придётся собственными руками придушить его. Нет. Каждого, кто попытается отнять тебя у меня.

Оставив очередную тёмную метку на твоей шее, исполненный необъятной досадой от того, что все они пропадают за считанные секунды из-за молниеносной регенерации, он вынимает из тебя пальцы с пошлым хлюпаньем, подносит ко рту и медленно слизывает с них нектар твой похоти — результат очередного проигрыша греху, — и как бы ты ни пыталась воспротивиться, цепляясь за отголоски собственной гордости, задетой его последними словами, это зрелище возбуждает тебя лишь сильнее.

Его губы искривляются ядовитой ухмылкой, когда Калеб замечает твою реакцию. Всё ещё крепко удерживая, он подаётся вперёд, побуждая тебя сделать шаг к столу. А когда его край впивается в твои бёдра, он решительно надавливает ладонью тебе на спину, и твои грудь и живот оказываются прижатыми к столешнице. 

Ты не произносишь ни звука — отчего отчётливо слышишь бой собственного сердца, лихорадочно гоняющего отравленную вампирскую кровь по паутине вен, — пока твоё исподнее во власти цепких пальцев скользит вниз по бёдрам. Затем из-за спины доносится тихий шорох высвобождающихся из петель брючных пуговиц — звук, знакомый тебе до неприличия хорошо.

Тебе отлично известно, что произойдёт в следующее мгновение.

Однако ты всё равно не можешь сдержать громкого стона, когда давно уже твёрдый, словно вытесанный из мрамора, член Калеба погружается в тебя на всю длину.

Ухватив тебя за таз, он берёт яростный, жёсткий темп — буквально вталкивается в тебя, отчего его пах бьётся о твои округлые ягодицы с гулкими шлепками, а налитая возбуждением плоть достигает самых глубоких участков твоего естества, позволяя ощутить каждый дюйм, каждую выпуклую венку. Массивный, казалось бы, стол из благородных пород дерева потряхивает от его напора, бокалы с остатками крови, побрякивая, слегка подпрыгивают на столешнице в такт остервенелым толчкам. 

Убранство комнаты начинает плыть перед глазами, ощущение времени искажается — ты не в состоянии понять, как долго Калеб продолжает вбиваться в твоё тело, заставляя его, словно сделанное из воска, плавиться от избытка ощущений.

Ты чувствуешь, что уже на грани, однако твой названный брат намеренно игнорирует самое жадное до ласки местечко, так как прекрасно знает, что одно его умелое прикосновение — и ты достигнешь пика.

«Не так быстро, дорогая».

— К-Калеб… — твой прежде звонкий голосок похрипывает от продолжительных стонов и беспорядочных томных вздохов. — Пожалуйста…

— Уже умоляешь меня? — низкий смешок мешается с распутной мелодией столкновения ваших тел. — Куда же подевалась твоя былая дерзость?

Он нависает над тобой, вдавливая в гладкую поверхность, и подхватывает одной рукой под упругую грудь. Сжимает её, дразнит пальцами твёрдый сосок, и ты почти хнычешь от слишком яркой стимуляции. Стол под вами жалобно скрипит, один из стаканов, достигнув края, срывается с него и громким звоном разбивается о дорогой паркет.

Вдоволь наигравшись с твоей грудью, Калеб перемещает ладонь на тонкую шею, фаланги смыкаются на ней, будто тугой ошейник. Тяжёлое дыхание касается твоего уха.

— Скажи, кому ты принадлежишь, — велит он, и его тембр чётко даёт понять, что неверный ответ или попытка уйти от него повлечёт за собой неминуемое наказание.

— Тебе, — сдавленно сипишь ты в ответ.

— Громче, — приказ — грозное эхо раскатистого грома — сопровождается грубым толчком.

— Нгх… Тебе! — восклицаешь из последних сил. — Только тебе, Калеб.

Удовлетворённый, Калеб отпускает твою шею. Его ладони неожиданно нежно скользят вдоль твоего позвоночника и останавливаются на талии. Он неотрывно любуется сплетением ваших тел, не желая упускать ни единой детали, — как рассыпаются по алебастровым плечам и лопаткам струящиеся волны тёмных локонов, выбившихся из причёски, как соблазнительно прогибается твоя поясница, когда ты принимаешь его без остатка, как его тяжёлая мошонка совершенно грязным образом шлёпается о твою промежность, — и каждая только сильнее будоражит распалённое сознание.

Движения становятся урывистее, из гортани всё чаще выбиваются тягучие стоны: Калеб столь же близок к разрядке, что и ты, но нарочно сдерживает её наступление, чтобы помучить тебя ещё немного.

Впрочем, продержаться долго ему всё равно не удастся — и он прекрасно об этом знает.

— Хочешь, чтобы я помог тебе, милая? — видя, что ты уже на пределе, ехидно спрашивает Калеб. Его большие пальцы надавливают в ямочки на твоей пояснице, пока он продолжает насаживать тебя, едва стоящую на ногах, на свой ствол.

— Да… — ты отвечаешь на рваном, изнеможённом выдохе, чувствуя себя так, будто твоё тело вот-вот распадётся от перевозбуждения, если не дать ему выхода как можно скорее. — Прошу тебя, позволь мне…

Калеб ухмыляется с чистым довольством: очередная маленькая победа. А затем наклоняется, и его ладонь — снисходительно — всё же оказывается там, где тебе это необходимо больше всего.

Подушечки пальцев усердно массируют нежный комочек нервов — жгучее блаженное напряжение сосредотачивается в нужной точке, и ты почти рычишь от нетерпения.

Свободной рукой Калеб сминает твою ягодицу, полумесяцы коротко стриженых ногтей впиваются в мягкую кожу. Ещё один особенно глубокий толчок — и тебя наконец-то пронзает эйфория оргазма. Ты вскрикиваешь; чувствительные стенки пульсируют от долгожданной разрядки, крепко сжимаясь вокруг погружённого в тебя до основания члена, — и это ощущается так чертовски хорошо, что Калеб не выдерживает и отпускает себя, изливаясь следом за тобой. Его густая сперма наполняет тебя, пока ты продолжаешь мелко вздрагивать от накатившей истомы.

Поуспокоив сбитое дыхание, Калеб лениво распрямляется, пока ты, не в состоянии даже шелохнуться от силы испытанного экстаза, всё ещё ловишь перед глазами крошечные вспышки, туманящие взор. Его плоть медленно выскальзывает из тебя, и мгновение спустя из лона, вперемешку с твоими собственными соками, медленно вытекает его семя. Ты слышишь короткий шелест приглушённой усмешки, а после чувствуешь, как Калеб собирает сочащуюся из тебя вязкость кончиками пальцев, нарочно делая это без намёка на аккуратность, и неторопливо размазывает ту по набухшим складкам, словно таким образом пытается заклеймить тебя — его излюбленный способ демонстрации единоличных прав на твоё тело. 

Отыскав наконец в себе силы, ты осторожно приподнимаешь сперва отяжелевшую голову, затем грудь, опираясь на предплечья. Калеб делает маленький шаг вбок — под широким каблуком начищенной до блеска туфли хрустят осколки разбитого бокала, — а затем наклоняется к тебе и опускает ладонь на обнажённое плечо.

— Помни о том, что сказала. Ты — моя, — его голос касается уха и горьким сиропом растекается под кожей. — На сей раз я закрою глаза на твоё неподобающее поведение. Однако впредь постарайся больше не испытывать моего терпения. Иначе мне придётся избавиться от полюбившейся тебе игрушки…

Обманчивая мягкость тона совершенно не способна скрыть таящейся в словах холодной, расчётливой угрозы, не оставляющей места сомнению: сегодняшняя поблажка — последняя.