Его имя...

Трикс возвращалась с занятий, обдумывая всё то новое, чем поделился с ними инквизитор. [...] Она уже вошла в ряд номер пять, когда резкий рывок за пояс едва не сбил её с ног. Тонкая цепь натянулась на всю длину в сторону к Льюису, силой пытавшегося вернуть себе череп, и такая злость на его лице проступила, что Трикс рассмеялась. Скользнув пальцами по цепи, она ослабила влияние призывателя. Шатрад метнулся обратно ей в руки, прячась от гнева Льюиса, от его бесконтрольного желания разрушать.

– Грязная воровка, – прошипел маг, доставая нож. Он широким шагом пошёл к Трикс. – Верни его сейчас же, и может я выколю тебе только один глаз.

Как бы грозно он ни старался звучать, но его слова вызывали у Трикс только улыбку. Маг протянул руку вперёд и снова попытался притянуть к себе череп, и девушка отпустила Шатрада, смотря как тот, ограниченный длиной цепи, не может достичь ладони.

От ярости лицо Льюиса напоминало восковую маску, потёкшую из-за жары.

– Оставь свои жалкие попытки, пёс.

Но Льюис был слишком горд и заносчив чтобы терпеть подобное обращение. Он резко отмахнулся, и Шатрада отбросило в сторону. Чудом тот успел вернуть себе контроль и не разбиться о плитку. Что он делал после этого, Трикс уже не видела -- всё ещё внимание было поглощено открытым представлением призывателя. Он так громко воображал, и его намерения в отношении медиума витали в воздухе: он собирался ударить девушку в скулу, ударить кулаком, да посильней, как бьют мужчин, а затем обмотать цепь вокруг её горла и затащить в домик, где никого не было, и там, в подвале, приковав к горячим трубам водонагревательной системы, лишить её глаз и пальцев...

Она видела это всё так, словно это происходило сейчас, и пальцы кололо как после долгого онемения, и чувствовала боль на лице, будто всё это уже случилось. Видела себя его глазами и ощущала вкус победы на губах, коснувшихся окровавленного лица.

Однако же у самой Трикс были другие планы на вечер. Ему оставалось шагов пять-шесть, да только Льюис имел неосторожность посмотреть ей в глаза. Думал -- заставит жертву трепетать. И этого было достаточно, чтобы погрузиться в его разум. Это было даже легче, чем прошлый раз, много лет назад. Это было...

Как упасть без сознания и одновременно очнуться в чужом теле. Взглянуть на окружение чужими глазами – это лишь пол дела; Трикс не собиралась быть зрителем. Она знала призывателя, знала, как он видел, что воспринимал, как строил окружение. Маг часто пропускал какие-то большие фрагменты, плохо понимал, что он видит боковым зрением, а чаще всего он путал слова. Лишь строгая дисциплина и усердная работа сделали его почти не отличимым от других людей.

Трикс хорошо знала об этой его особенности и потому ей не составило труда быстро найти и вывернуть наружу тот кошмар, который истязал Льюиса годами. В его сознании смешались явь и сон. Он не помнил, был ли чулан, и был ли ряд номер пять. Стоял ли он когда-то в туфлях посреди снега или он ещё не вырос? Ему знакомо чувство, когда кожи касается острый край ножа... но как, если он -- ещё ребёнок, и во тьме нет ножа? Есть только он, мрак и холод, и дверь чулана, которую он не в силах открыть. Больше всего болели колени -- почему, отчего? Потому что он упал на них и стоит на холодных плитах? Нет, нет... это было не с ним, не сейчас. Он же ребёнок, он стоит на коленях в чулане и скребёт, скребёт этот дверь, как кот дерёт коробку изнутри, и всё пытается выйти.

Что отец сказал? Надо запомнить своё имя. А какое имя?

Он царапал своё имя.

Как же его звали? Луи, Лои или Лью? Он царапал: Лу, Лулу, Люлю и Людо. Его вытаскивали на свет, спрашивали имя, били по рукам и снова бросали во тьму. Лу, Луис, Льюи…

Он упал на колени в трёх шагах перед Трикс и схватился за голову. Девушка не отпускала; даже если он уже не смотрел ей в глаза, его разум уже был открыт и сотрясался от ужаса. Дверь открывается, но за ней нет его комнаты, нет отца, матери, нет никого и ничего. Может, и не было никогда. Может, он и не вышел из чулана.

Льюис сопротивлялся, снова вышел за дверь, так отчаянно желая, чтобы там что-то было... и Трикс дала ему образ бального зала. Когда-то он там был, давно, озирался, задрав голову, старался не попадаться под ноги взрослым. такой крохотный... такой беззащитный... Он вышел на середину, окружённый великолепием, и должен был поприветствовать королевскую семью. Поклон и приветствие. Как учили родители. Поклон... и из его рта высыпаются гадости.

Позор семьи.

Раскаты голосов, смех и осуждение окутывают Льюиса. Ничтожество.

Льюис отчаянно сопротивляется, пытается поднять голову, и охотничьи собаки вгрызаются ему в лицо, валят на спину и рвут, терзают, сдирая с него остатки того, кем он был, кем никогда не будет, кем стал и кем мог бы быть. Ни на что не годный ублюдок.