Его | Глава 10. Инверсия

Глава 10. Инверсия

«Я выбросил один ботинок за борт и понял, что это было именно то, чего я ждал с нетерпением», – разговор с Курцем.

И я подумал: «Ей-богу! Все кончено. Мы опоздали; он исчез – дар исчез с помощью какого-то копья, стрелы или дубинки. В конце концов, я никогда не услышу, как этот парень заговорит», – и моя печаль вылилась в поразительную экстравагантность эмоций... Я не смог бы испытать большего чувства одиночества, даже если бы у меня отняли веру или я упустил бы свое предназначение в жизни.

Джозеф Конрад

Они собирали вещи.

Не то чтобы им было что собирать. У них было мало вещей, и путешествовали они налегке.

Лукас выполнял обычные действия, его тело занималось рутинной работой, в то время как разум был отстранен, и почти не контролировал происходящее, слишком поглощенный собственными проблемами.

Ник ничего не замечал; по его мнению, они раскрыли тайну, избавились от жутких подозрений и путь перед ними был свободен. Путь в другой штат. Следующий город, следующий маленький городок, следующий загрязненный район, где происходили ужасные вещи.

У них была работа, которую они должны были выполнить.

Работа Шейна.

А Лукас думал только о том, что сказала Клэр, Клэр с обожженными кончиками пальцев, Клэр, которая так много знала. Знала невозможное.

Шейн жив.

Лукас взял свою потрепанную зубную щетку и свернутый тюбик зубной пасты. Он положил их в пакет для заморозки объемом в галлон, вместе с маленькими бутылочками бесплатного гостиничного шампуня. У них в багажнике был целый пакет для мусора, набитый подобным хламом.

Шейн жив.

Он проверил, не засунуты ли носки под матрасы. Он поморщился при виде множества пыльных зайчиков – очевидно, «обслуживание номеров» ограничивалось лишь сменой постельного белья – и выпрямился.

Шейн жив.

– Если продолжим ехать по главной дороге, – говорил Ник, просматривая гугл-карты на своем телефоне, – то свернем обратно на шоссе. До автомагистрали между штатами около полутора часов езды. Или можем повернуть налево. Продолжим пробираться через Скалистые горы.

– А что есть в Скалистых горах? – спросил Лукас, слыша свой голос далеким и искаженным, словно он надел на голову аквариум с золотыми рыбками.

Шейн жив.

– Куча маленьких городков. Больше туристических достопримечательностей, вероятно, ничего интересного, но... – Ник пожал плечами.

– Но что?

– Сейчас туристический сезон, – сказал Ник и несколько беспомощно, со слабой улыбкой, предложил: – Мы могли бы побыть туристами.

Он сказал это в шутку, потому что это был единственный способ, которым он мог сказать подобное. Они никогда в жизни не были туристами.

Шейн жив.

– Подумай об этом, Лукас, – сказал Ник, и в его голосе послышалась почти мольба, что-то такое, что прозвучало словно ему снова тринадцать, и с чем Лукас не смог справиться. Он отвернулся, а голос Ника продолжал настаивать у него за спиной. – У нас закончились хлебные крошки, чувак. Лу не звонил уже несколько месяцев и не сообщал о возможной зацепке. Я даже не утруждаю себя проверкой своего почтового ящика. Разве это так ужасно, если мы просто... забудем о работе? Хотя бы на минутку, мы можем забыть о ней?

Лукас оглядел маленькую комнату, остатки посуды в раковине и закрыл глаза.

– Разве мы не можем отдохнуть всего одну неделю, Лукас? Почему мы не можем? – Ник спорил сам с собой так же сильно, как Лукас спорил с человеком, которого даже не было в комнате, причем не было уже много лет. Казалось невероятным, что спор может разгореться, учитывая, что слова Шейна не будут услышаны. Его место пустовало.

Ник схватил брошюры о достопримечательностях, оставленные на столе, и обошел Лукаса, чтобы показать ему их. Ник не был намеренно агрессивным, просто был серьезен, но Лукас все равно чуть не оттолкнул его руку.

– Я никогда не занимался ничем подобным, – сказал Ник, практически размахивая ими перед лицом Лукаса, как какой-нибудь мудак церковной листовкой. – Рафтинг по рекам. Мини-гольф. Я никогда не катался на горных велосипедах, Лукас.

В глубине души – блядь, даже не настолько глубоко – Лукас понимал, что Ник прав, и что это несправедливо, и что Ник не просит слишком многого, и все же он не мог пошевелить языком в знак согласия. Не мог произнести волшебные слова: «Хорошо, Ники. Давай отправимся на недельку в горы. Почему бы и нет?»

Потому что для Лукаса ответ был прост.

Почему нет? Потому что надзиратель никогда не позволял подобного.

А надзиратель был все еще жив.

Все еще жив, и, о боже, смысл этого, лавина последствий, размышления о том, где и как, и мысль о том, что смерть – не самое худшее, что может пережить человек, черная пустота, о которой Лукас не хотел и думать, была там, и теперь она открывалась, ожидая его, черная пасть, готовая проглотить его и подставить ему свой вонючий желудок.

Именно ужас осознания заставил его произнести слова – слова, которые принадлежали не ему, а Шейну.

Он выхватил брошюры из рук Ника.

– Ты и правда так сильно хочешь покататься на лошадях? – спросил он, сверкая глазами. – Работа для тебя ничего не значит? Пропавшие дети, пропавшие люди, мертвые люди, – тебе все равно?

Ник был ошеломлен тоном Лукаса, выражением его лица, потому что Ник спорил не со своим братом, а с надзирателем, но теперь возражения Шейна прозвучали не из тех уст. Удивленная пауза длилась всего секунду, а затем сменилась гневом.

– Может, я правда хочу покататься на лошадях, Лукас! Ты действительно думаешь, что мы, именно мы стоим между жизнью и смертью? Ты действительно думаешь, что от нас что-то зависит?

– Да, зависит, – огрызнулся Лукас. – Блядь, а как же тот парень со своей «коллекцией» в прошлом месяце? Или ты уже забыл?

– Я не то имел в виду, – воскликнул Ник, совершенно расстроенный, злясь на Лукаса за то, что он не понимает, а может, и не понимает намеренно. – Лукас, да, мы помогаем людям, но ты же знаешь, что есть и много других извращенцев, верно? Мы не можем быть везде. Мы не можем помочь всем.

– И что, ты даже не хочешь попробовать? – обвинил Лукас, понимая, что поступает несправедливо, что поступает иррационально.

Ник выглядел беспомощным, растерянным, еще более разозленным. Боже, Лукас видел, что Ник знает, что Лукас ведет себя нелепо, и все же не мог остановиться. Ни один из них не мог.

Что-то в комнате надломилось, что-то, что они оба проверяли и закрывали на замок как часы, каждый вечер, в течение трех лет. Но не сегодня.

Лукас вытащил самый старый козырь, который стал совершенно бессмысленным.

– Паноптес все еще на свободе, – сказал он. – Люди, которые все это затеяли, все еще на свободе. Или ты забыл о Джонни?

Он не договорил.

Как только слова слетели с его губ, он услышал в них абсурдность.

С таким же успехом он мог сказать: «Ты что, забыл о космических пришельцах, прилетающих на Землю, чтобы исследовать людей?»

Мгновение Ник просто смотрел на него, не веря своим ушам.

А потом рассмеялся.

Короткий, удивленный возглас, странный, едва ли больше, чем выдох, и было ясно, что он не то имел в виду, ясно, что это был звук удивления, и не более того, и все же Лукас ненавидел его за это.

Он ожидал, что Ник сделает шаг назад. Прекратит спор. В конце концов, Лукас обратился к священному. Он разыграл ситуацию, в которой больше нечего было сказать.

Но Ник все равно заговорил.

– Ты же на самом деле в это не веришь, – сказал он. Тихий, невозмутимый. Но не добрый. Возможно, милосердный, потому что он мог бы усмехнуться над его словами, мог бы повернуть нож, после того как вонзил его, но не стал. – Ты просто не хочешь признать, что Шейн был неправ.

У Лукаса зазвенело в ушах.

Он действительно слышал эти слова, исходящие из уст Ника?

Это казалось невозможным. Реальность пошатнулась.

И все же Ник сказал с невероятно нежной жалостью, от которой у него перехватило дыхание:

– Знаешь... это нормально – отпустить его, Лукас.

Лукас никак не отреагировал. У него вообще не было никаких мыслей. Он только тупо уставился на своего брата.

– Знаю, ты любил его, – сказал Ник, добавив к потенциально разоблачающим словам «Я тоже», что сделало его слова ужасно двусмысленными и в то же время невинными, как у пары сыновей, обсуждающих отсутствующего отца.

Он еще не закончил.

– Но этот человек не был идеален, Лукас. Честно говоря, во многих отношениях он был в полном дерьме.

– Заткнись, – внезапно сказал Лукас.

Ник посмотрел на него, увидел, какое выражение застыло на оцепеневшем лице Лукаса, и на какое-то блаженное мгновение все-таки заткнулся.

Лукас указал на него пальцем, который почти вонзился Нику в грудь.

– Ты сказал... – Голос Лукаса звучал шокирующе ровно. – Всего час назад ты сказал, что нам с ним повезло.

– Лукас, – начал Ник.

Лукас не дал ему договорить. Его собственный голос продолжал повышаться.

– Он оберегал нас. Он знал, что нас ждет, и делал то, что должен был. Был ли он идеален? Нет. Был ли он «в полном дерьме»? Конечно. Но он защитил нас, Ник. Этот человек умер бы за тебя...

И тут его голос, который все повышался и повышался, словно достиг какой-то высшей точки, дрогнул. Он замолчал, сбитый с толку, и отвернулся, проводя пальцами по волосам. Потому что... потому что Шейн умер не за них. Он умер за Лукаса, он три долгих года возлагал на плечи Лукаса бремя вины, от безмолвного крика которого мурашки бегут по коже, – ужасное бремя принесенного в жертву человека, но он не умер.

Он не умер. Он не умер за них.

– Лукас, – сказал Ник. Теперь уже мягко. – Ты прав. Но... прошло много времени, Лукас. И еще больше времени прошло с тех пор, как мы нуждались в его защите. Мы можем защитить себя сами. Мы защищаем друг друга.

Ник был неправ. Совершенно неправ.

Шейн всегда был нужен Лукасу для защиты.

Его шея была приспособлена для поводка. Для рук надзирателя. Он не хотел такой свободы.

В тот момент вся ярость покинула его, но не принесла облегчения; затем его охватило оцепенение. Оно заполнило его до мельчайшей трещины.

Тогда он понял, хотя поначалу не был уверен, что вернется в ту конюшню. Он увидит голубоглазую лошадь. Он заключит сделку.

Он молча повернулся к кровати, подбирая с матраса бумажник и ключи.

– Что ты делаешь? – спросил Ник.

– Я ухожу, – просто ответил Лукас.

– Нет, – сказал Ник. – Подожди.

Лука обернулся, ожидая от Ника поспешных извинений или «эй, давай все обсудим», но вместо этого увидел Ника, перекидывающего сумку с ноутбуком через плечо.

– Что ты делаешь? – Лукас поймал себя на том, что вторит ему.

– Ухожу, – сказал Ник. Выражение его лица было немного грустным, немного нежным, к счастью, не слишком жалостливым, потому что иначе Лукас действительно бы ударил его по лицу. – Та закусочная открыта всю ночь. Дам тебе немного пространства.

Лукас был слегка оскорблен, но слишком растерян, чтобы что-то сказать, только быстро заморгал, и тогда Ник действительно извинился.

В некотором смысле.

– Мне не следовало упоминать Шейна, – сказал Ник.

Лукас уловил подтекст в его заявлении. Намек на то, что разговоры о Шейне были табуированы по какой-то причине. Намек на неприкосновенное, невысказанное «не стоило говорить о Шейне тебе».

Особенно потому, что голос Ника звучал сочувственно. В том, как задержался его взгляд, в том, как он сдал комнату без боя, сквозило сочувствие, словно он признавал потерю. Чью-то потерю. Потерю Лукаса. Не свою.

Ник потерял отца. И смирился с этим.

Лукас потерял кое-что еще.

Капитуляция Ника все подтвердила.

Но Лукас не произнес ни слова, и Ник тоже, ни единым намеком не выдав того, что чувствовал или о чем догадывался, больше не смотрел в глаза.

Ник вышел за дверь. Щелчок. Дверь за ним закрылась.

***

Лукас присел на край кровати и закрыл лицо руками, пряча его, выглядывая наружу только между кончиками пальцев.

Слова Ника пронеслись у него в голове, как ошпаренная вода.

Ты просто не хочешь признать, что Шейн был неправ.

Нет. Возможно.

Он знал, что этот человек во многом был неправ, знал это лучше, чем кто-либо другой. Ника не было там, когда он впитывал в себя жидкий азот. В подвале коттеджа. Ник был еще недостаточно взрослым, чтобы помнить Шейна на могиле Мэгги, почти химический запах дыма, исходивший от него.

И с Ником... не нянчились. Было бы жестоко утверждать, что с ним «нянчились». Ник был таким же заброшенным, таким же разрушенным крестовым походом надзирателя, как и Лукас.

Но Шейн был более... возможно, «осторожным» было подходящим словом. Был с ним поосторожнее.

«Вот оно проклятие старшего брата», – подумал Лукас, которого отчасти позабавило это клише, но он не улыбнулся. Старшему брату досталось больше всех, прежде чем «родитель» понял, как выполнять свою работу. А Шейн был жестче и прямолинейнее любого родителя, но даже по сравнению с сержантом по строевой подготовке – или, блядь, даже дрессировщиком собак – Шейн научился своим методам на примере того, что срабатывало, а что нет, именно на Лукасе.

И Ник никогда не...

Шейн никогда не...

С Ником, никогда...

Лукас закрыл лицо руками. Он почувствовал щетину на своих щеках, сильную линию подбородка, и это заставило его вспомнить о Шейне и скучать по нему. Он подумал о том, как же это ужасно, что Шейн не просто вырастил его. Не только пробудил в нем чувства. Его тошнило оттого, что он постоянно превращался в Шейна, с каждым днем становясь все ближе и ближе к этому человеку. Он наслаждался этим, и его тошнило от этого.

Его тело принадлежало Шейну. Было создано специально для него.

Ника там не было, и Лукас был единственным человеком, способным осудить, проклясть или простить этого человека.

Единственным, кто знал его душу.

Живой...

Шейн жив.

Ужасные последствия жужжали у него в голове, словно мухи.

Была ли обратная сторона смерти?

Что значит «живой»? Бьющееся сердце, дышащие легкие? Человеческое тело, снабженное системой жизнеобеспечения, в котором не осталось души? Означает ли «живой» здоровый? Невредимый? Вменяемый?

Если Шейн не был мертв, то где он был все эти три года?

Был ли он с ними?

Лукасу пришлось встать и пройтись по комнате, сердце стучало в ушах. Он думал, что Шейн умер за него, но если он не умер, то все, что с ним происходило, было виной Лукаса, его виной, его виной...

А потом он остановился и оглядел комнату: крошечную кухоньку, застеленные колючими одеялами кровати, закрытую дверь, опущенные жалюзи, сквозь которые пробивался лишь слабый лучик солнечного света.

И рассмеялся.

Он смеялся, потому что, несмотря на то, что его мозг изо всех сил старался не впасть в отчаяние, он был счастлив.

Он поссорился с Ником, они поссорились из-за Шейна, они произнесли вслух кощунственные слова, но он был счастлив.

Он жив. Жив, жив, жив.

Только в самый мрачный, неустойчивый момент истина смогла прорваться и открыться ему. Правда. Правда о том, что Шейна можно было бы вернуть ему с ампутированными четырьмя конечностями, с неработающим мозгом и трубками, и Лукас был бы счастлив. Разрушенный, да, но все еще счастливый.

В черном мире внезапно снова запели птицы.

Он бы принял своего надзирателя обратно при любых обстоятельствах.

При любых условиях.

Радость была слишком сильной... достаточно глубокой, чтобы причинить боль. Словно зубная боль пронзила его до самого корня. Словно слишком сильный оргазм, к которому ты не был готов, и слишком шаткий, чтобы за него ухватиться, от радости у него застучали зубы. А потом он испугался.

Он снова сел на кровать. Подпер подбородок руками.

Полный круг.

Приходи вечером. Мы заключим сделку.

Конечно, он придет.

Это было его священным долгом.

Это был надзиратель. Его босс, его хозяин, его хранитель и создатель. Это был Шейн. Единственный человек, которого Лукас когда-либо любил, не считая брата, и глубокая, нежная привязанность, возникшая между ним и Ником, была полностью заглушена шумом и раскатами грома, издаваемыми Шейном. Ураган. Чувства сливаются воедино, плотные, как черное облако. Страх. Обожание. Ненависть. От вожделения тряслись колени.

Он взглянул на окно, на задернутые занавески и проблеск солнечного света.

До рассвета оставалось еще несколько часов. Лето.

Приняв решение, он с внутренним стоном встретил те несколько часов ожидания.

Лукас достиг точки, когда его мыслящий мозг отключился. Его более детское, материальное «я» требовало облегчения, утешения, и Лукасу оставалось только повернуться и упасть лицом вниз на кровать.

Он забрался на самый верх, стянул подушки, образовав холмик, в который мог бы зарыться, и обвился вокруг них всем телом, словно опоссум на спине своей матери.

Несмотря на все сомнения, Лукас продержался около тридцати секунд, прежде чем схватил старую куртку Шейна и натянул ее через голову. Уютная кожаная палатка, пахнущая Шейном.

Пытаться не думать о мужчине было бесполезно.

Не было более опьяняющего утешения, чем вспоминать о нем.

Лукас зарылся лицом в куртку, закрыв глаза и глубоко дыша, и его тут же затопили теплые, обжигающие позвоночник ощущения.

Горячий центр груди Шейна, местечко на самом верху его ребер, прямо под грудными мышцами, идеальная маленькая ниша для кончика носа Лукаса, где он мог касаться губами и прижиматься ухом к гипнотически медленному биению сердца Шейна, которое казалось огромным. Его сердце, его легкие, все, что было у него внутри, казалось огромным. Полным силы, воздуха, крови.

Шейн лениво положил руку на голову Лукаса. Рассеянное расчесывание, нежное скольжение пальцев по волосам, поглаживание головы. Было бы еще лучше, если бы волосы Лукаса были слегка влажными от секса, так что он мог бы чувствовать себя восхитительно грязным из-за улик, а Шейн, не раскаиваясь, дорожил бы последствиями.

Лукас закинул бедро на подушку, прижимаясь к ней плотнее, представляя, что рядом с ним тот самый мужчина. Абсолютно идиотская замена – Лукас в свои двадцать восемь лет тискал стопку гостиничных подушек, словно они могли заменить грозного мужчину почти пятидесяти лет, – но ему было все равно. Вообще.

Он прижался пахом к своему заменителю Шейна и содрогнулся.

И начал бесстыдно фантазировать.

Продолжить чтение следующей части