Ее боль и любовь

— Посмотри на меня… Что, не можешь?

Верно. Селин не может. Пусть прошли годы, оставившие на тыльной стороне ладоней и в уголках глаз первые, едва заметные морщинки, но память матери о, пусть и названной, но несомненно дочери, неизменна. И, глядя на Руми, женщина видит вовсе не порочное дитя, рожденное от любви охотницы и демона и обреченное на вечные страдания. Селин смотрит на единственную дочь своей подруги и ее возлюбленного.  А еще видит свою любимую девочку. По крайней мере, так было, пока в сердце женщины не поселился страх. 

Она так сильно надеялась на то, что все демоническое в крохе, оставленной ей Миён, будет подавлено, что по прошествии первых лет без каких-либо дурных признаков убедила себя — все будет хорошо, они справятся с этим вместе. Но надежды оказалось мало. Селин осознала это в момент, когда увидела на крошечном бледном плечике еще даже не пятилетней Руми маленький цветной завиток. Его можно было назвать красивым, если не знать причину, по которой он появился. Это была ее демоническая метка. Тогда сердце Селин впервые пропустило пару ударов. Тогда… Тогда она впервые не смогла уберечь дочь от худшего в ее жизни, от ужасного клейма. 

Девочка оказалась очень похожа на свою мать — смелая, трудолюбивая и очень сильная. Еще всего-навсего семилетняя малышка уже тогда готова была тренироваться даже больше, чем нужно, лишь бы добиться видимого результата. Она могла бы стать невероятно сильной охотницей… Если бы не повязка на правом плече. К тому времени от переливающегося нежно-голубым небольшого завитка вниз по коже пошли первые линии. Когда Селин впервые увидела узоры, в панике не придумала ничего лучше, чем сорвать с себя платок, державший небрежную смольно-черную косу на манер резинки для волос, и быстро повязать на руку дочери. В тот же день Руми выучила первое и самое важное правило — всегда, каждое утро надевать платок и не позволять увидеть узоры ни одной живой душе. 

Время шло. Татуировки все росли. Росла вместе с ними и Руми. Но быстрее них рос страх, безмолвный ужас, породивший в душе Селин бесконечную тревогу за свою юную охотницу и ее судьбу. В восемь лет девочка впервые смогла материализовать из струн свое собственное оружие. Тогда же Руми навсегда перестала носить на людях одежду с открытыми плечами. К этому времени метки на руках уже почти доходили до локтя на одной руке и цветными трещинами угрожали с месяца на месяц перейти на ключицу в сторону второй. Золотой хон-мун мог исправить положение, мог сделать все так, как должно было быть изначально… Но Руми была еще слишком мала, а в одиночку Селин не смогла бы справиться с этой проблемой. Одна она не способна была помочь даже своей единственной названной дочери, о каком спасении мира от демонов могла идти речь?

Годы летели незаметно. Вернее, так было бы, если бы не распространяющиеся по телу Руми демонические знаки. Медленно, но верно татуировки заполняли каждый свободный участок кожи. Десять лет — первый завиток у наружного конца ключицы. Двенадцать —  трещины добрались до левой руки. В пятнадцать Селин была вынуждена запретить Руми надевать кофты, не скрывающие шею и грудь. Что будет, если подруги дочери увидят метки? Нужно молчать. Изо всех сил стараться и скрывать все до тех пор, пока новое поколение охотниц не накроет их мир золотыми нитями хон-муна. Они обязательно справятся. А до того времени Селин сделает все, чтобы подготовить новое трио. И тогда все сломанное будет исправлено. 

— Может, они поймут? — обеспокоенно спросила однажды Руми. 

— Нет, не поймут. Ничего не изменится, пока не исчезнут знаки, — покачала головой Селин. Строгая и непреклонная внешне, глядя на страдающую дочь, бывшая охотница с силой сжимала ноющее сердце изнутри. Это временно, все временно. Они все поправят.

К шестнадцати годам татуировки почти полностью покрывали уже обе руки очаровательной и очень сильной девушки, в которую выросла маленькая смелая девочка с короткой лавандовой косичкой. Им с Селин удавалось тщательно подобранной одеждой, которая обнажала лишь короткий участок шеи и кисти рук, подчеркивать достоинства точеной женской фигуры и при этом не вызывать вопросов у фанатов группы, однако наверняка таковые имелись у Миры и Зои — двух других охотниц и близких подруг Руми. Однако, сколь бы сильной ни была связь между ними, они ни за что не поймут, не простят и не примут, если увидят знаки. Никто не должен видеть их до тех пор, пока мир не будет очищен от демонов. А Руми — от клейма. 

Селин не хотела, чтобы все вышло так. Сколько могла и как могла, она защищала дочь, оберегала всеми силами… Но никто не учил ее, как быть матерью. Бывшая охотница знала лишь то, что демоны — это зло. Порождения самой тьмы, ГвиМа, не чувствующие и не заслуживающие пощады. Эти знания она передала и Руми. Только вот некому было подсказать Селин, как ей быть. Как уберечь свою девочку теперь, когда отливающие опасным неоном, ярко-малиновые, глухо-лавандовые и лишь местами еще пурпурные узоры покрывают ее тело с ног до головы?

— Не любишь меня? — Руми не спрашивает — утверждает.

— Люблю! — тут же, без промедления отвечает ей Селин. 

Как она может не любить? Ведь за столько лет она так и не смогла увидеть в девушке демона, ошибку, которой та считала себя. Для Селин Руми всегда была лишь дочерью, девочкой, которая в детстве строила невероятно уморительные рожицы, когда требовала внимания; девочку, которая, как и ее мама, с малого возраста обожала петь; девочку, готовую тренироваться на холоде до посинения, пока у нее не получится кувырок назад; девочку, больше всего на свете мечтавшую рассказать подругам, что ее на самом деле тревожит. Открывая глаза и глядя на Руми, несмотря на то, что теперь ее голос по-демонически расщепляется надвое, а зрачок левого глаза вытянулся почти как у кошки, бывшая охотница все еще видит малышку с короткой лавандовой косичкой и с платком на правом плече. 

— Селин, а ты меня любишь? — спрашивает маленькая Руми, дергая легонько за брюки женщину. 

— Люблю. 

— Всю меня?! — кричит надломленно, надсадно ее взрослая, но ничуть не изменившаяся дочь. 

«Я на это надеюсь… — Шепчет про себя Селин, стараясь не подавать вида, не показывать, насколько ей страшно и самой.»

Ведь она учила свою девочку скрывать слабости.