Единство науки Селларс и Стросон

Идиома единства науки — важная идиома логического эмпиризма. Предполагалось, что наука должна быть единой и что языки частных наук должны переводиться на какой-то один фундаментальный язык. Единство науки было не просто спекулятивной мечтой, оно осознавалось как практически необходимое, поэтому в конгрессах "Единства науки" и в самом движении участвовали не только философы, но и ведущие ученые (такие как Эйнштейн). В условиях все более и более ускоряющейся специализации, в ситуации, когда уже нельзя было специализироваться во всем, казалось совершенно естественным, что нужно что-то делать, чтобы результаты различных дисциплин могли быть представлены в рамках какого-то одного фреймворка — вполне кантианская мечта. Эта мечта также и наделяла философию вполне кантианской ролью: быть мета-дисциплиной, "логикой науки" (по выражению Карнапа). Философские исследования должны быть направлены на эту цель по объединению различных регионов знания в некоторую единую, пускай и несколько громоздкую систему.

Идея единства науки пережила официальную смерть "Венского кружка" и прочно отпечаталась в умах нескольких поколений. Один из аспектов идеи единства науки предполагал в том или ином виде редукционизм: то есть, (по крайней мере теоретическую) возможность перевода любого предложения не базового языка на базовый (язык физики/наблюдения). Это очень определенный взгляд на единство, в котором единство достигается посредством редукции. Конечно же он не является обязательным (и даже для венских ребятишек. Так О. Нейрат был настроен вполне холистски, анти-редукционистски и анти-фундаменталистски. Предлагаю вспомнить один из эпиграфов к "Слову и объекту" Куайна)), но при этом является одним из самых простых и привлекательных, ведь позволяет иметь дело с иерархической "системой" — дурным наследием немецкого идеализма. Есть фундаментальный язык или фундаментальные положения — основание, на котором все держится, и есть то, что над ним надстраивается. Объяснение на языках более "высоких" дисциплин в принципе переводимо на языки более "низких".

Интересным образом тезис о единстве науки начинал работать в вопросе об отношении и возможном единстве т.н. обыденной и научной перспективы ["The result of our analysis is that the class of observable thing-predicates is a sufficient reduction basis for the whole of the language of science, including the cognitive part of the everyday language" (Carnap, Logical Foundations of the Unity of Science)]. Если верить "позитивистскому" тезису о единстве науки, то обыденная перспектива должна рассматриваться как менее фундаментальная, чем научная. Тогда получается, что если обыденная в чем-то конфликтует с научной, то последняя должна исправлять ошибки первой, показать ее ложность. Наши "неясные и неточно определенные" обыденные понятия должны быть заменены на ясно определенные понятия научного словаря. Так, скажем, понятие "теплоты" следует контекстуально определить как понятие температуры, а переживание красного цвета — описанием длины волны.

Причем, кажется, что идея такого отношения науки и обыденной картины мира долгое время была в некотором смысле общей и для сторонников натурализма и для его противников. Однако будучи общей, она не была логически обязательной. Есть разные способы говорить о единстве и не все они предполагают редукцию. Предлагаю посмотреть на два примера философов очень разного отношения к науке, в мысли которых, однако, такой редукционистский тезис о единстве играет значительную роль. На написание этой заметки меня навела статья С. Хаак о П. Стросоне и Куайне. Две фигуры — это Стросон и У. Селларс, соответственно.

Первый пример — П.Ф. Стросон. Патнем как-то писал о нем: "there are important figures within analytic philosophy who combat this scientism: one has only to mention Peter Straw­son" (Putnam, Renewing Philosophy). Стросон довольно последовательно выстраивал свою философию как "анти-сциентическую". Из всех философов "обыденного языка" он потратил наибольшее количество страниц для объяснения того, каким образом его проект является альтернативой сциентистской модели философии. Он часто описывает этот выбор как вопрос стиля или темперамента. Статью о "Двух концепциях философии" вообще завершает словами:

I said, much earlier on, that I am not concerned to evaluate the relative merits of the two conceptions of philosophy. Each has its own validity on its own terms. I added that the choice between them is ultimately, perhaps, a matter of individual temperament; and if I have made my own preference clear, it is no more than that—my own preference. It has been said that the best conceptual scheme, the best system of ideas, is the one that gets us around best. The question is: in what milieu? For one content to lead his life—at least his intellectual life—in the rarefied atmosphere of science, the choice, on this test, will go one way. For one content to lead his intellectual life in the muddier atmosphere of the more mundane—of what, in another tradition, has been called ‘expérience vécue’—it will go the other way (Strawson, Two Conceptions of Philosophy)

Там же он, противопоставляя себя Куайну (статья впервые вышла в сборнике эссе, представленных Куайну), переиначивает тезис последнего о непрерывности философии и науки: “Continuous with’, not ‘identical with’.”. Тезис о нетождественности философии и науки (разделяемый, к слову, и логическими эмпириками) Стросон превращает в тезис о не-научности обыденной перспективы (напомню, фундаментальный тезис Куайна гласит, что научный язык является утончением обыденного, что дает возможность с позиции первого критиковать последний: "Science is not a substitute for common sense but an extension of it" (Quine, The Scope and Language of Science)). Так в "Индивидах" он разводит дескриптивную метафизику, эксплицирующую фундаментальный концептуальный каркас нашего мышления о мире, и проекты, нацеленные на пересмотр, критику или коррекцию этого каркаса. Согласно Стросону этот каркас более фундаментален, чем все попытки его пересмотреть или критиковать, так как последние должны вестись в его рамках. Он пишет, что метафизика — "наиболее общее и фундаментальное исследование. Методы метафизики будут не эмпирическими, они априорны <...> она занимается концептуальной структурой, которая предполагается во всяком эмпирическом мышлении" (Strawson, TheBounds of Sense).

Далее по ходу жизни (в том числе и из-за проблем с трансцендентальными аргументами) Стросону пришлось умерить претензии своего проекта. В книге "Скептицизм и натурализм" он уже говорит о двух несводимых друг к другу точках зрения или перспективах. Точку зрения естественных наук и редуктивного натурализма (Куайн и компания) и точку зрения либерального натурализма (Юм, Витгенштейн "Культуры и ценности" и сам Стросон) [он выбрал не самое лучшее название для своего проекта, так как имел в виду "естественность" ряда убеждений, а не связь с естественными науками. Куайновское значение слова "натурализм" подмяло все остальные], гуманистическую точку зрения. Для точки зрения редуктивного натурализма мир лишен цветов, ценностей, норм и его базовые объекты — это объекты физической науки. Для либерального же, для обыденной перспективы, мир, конечно, цветен, в нем присутствуют нормы и ценности, ибо в нем присутствуют лица. И, согласно Стросону, нет никакой нужды в том, чтобы сводить историю, написанную на языке лиц, к истории, написанной на языке наук о мозге.

Each story will invoke its own explanatory connections, the one in terms of neurophysiological and anatomical laws, the other in terms of what is sometimes called, with apparently pejorative intent, "folk psychology"; i.e., the ordinary explanatory terms employed by diarists, novelists, biographers, historians, journalists, and gossips, when they deliver their accounts of human behavior and human experience-the terms employed by such simple folk as Shakespeare, Tolstoy, Proust, and Henry James (Strawson, Skepricism and Naturalism) [напомню, что Стросон хотел бы быть поэтом, но признавался, что не имел таланта и до философии учился на программе по английской литературе].

Главная проблема этой поздней книги Стросона в том, что он не пытается "навести мосты" между двумя обозначенными перспективами. В раннем проекте "Индивидов" вопрос об отношении перспектив решался тезисом о фундаментальности обыденной. В позднем же мы имеем дело с двумя перспективами или образами, которые как-будто изолированы друг от друга и никак не взаимодействуют. По крайней мере книга поразительно незаинтересованна в том, чтобы об этом взаимодействии говорить. Этот факт оставлял неудовлетворенным, наверное, почти всех читателей "Скептицизма и натурализма". На протяжении всего текста не оставляет впечатление о том, что автор останавливается на самом интересном месте, на месте, где нужно попытаться дать синоптический взгляд на две указанные перспективы. Поговорить об их единстве.

Standpoints and attitudes are not only different, they are profoundly opposed. One cannot be whole-heartedly committed to both at once <...> From which standpoint do we see things as they really are? and it carried the implication that the answer cannot be: from both. It is this implication that I want to dispute <...> I want to say that the appearance of contradiction arises only if we assume the existence of some metaphysically absolute standpoint from which we can judge between the two standpoints I habe been contrasting (Strawson, Skepricism and Naturalism)

Я использую разные стратегии объяснения, почему так получается, но здесь вместо своих объяснений, приведу понравившееся мне объяснение Хаак:

Has this been a "unified story?" Yes and no. Yes: human beings are physical objects in a physical environment, physical organisms capable of reasoning and intentional action. No: it is not to be expected that explanation of a person's intentional behavior will reduce to a purely neurophysiological story. Unlike reflex reactions or any structure­ determined "behavior," intentional behavior is mediated by signs. The best way I can find to express it is this: the story can be unified in the sense in which one can unify a contour map and a road map of the same terrain. (Perhaps it is the influence of the Positivists' thoroughly reduc­ tionist conception of "unified science" that is responsible for our losing sight of this modest but important sense of "unified.") (Haack, Between the Scylla of Scientism and Charybdis of apriorism)

Интересующий меня фрагмент я выделил полужирным. Действительно, по риторике аргументации Стросона кажется, что всякий раз, когда он пишет о единстве перспектив, он имеет в виду именно à-la позитивистскую редукцию или по крайней мере субординацию. Против которой он естественным образом восстает:

For however much or little the constructionist technique is the right means of getting an idea into shape for use in the sciences, it seemsprima facie evident that to offer formal explanations of key terms of scientific theories to one who seeks philosophical illumination of essential concepts of non-scientific discourse is to do something utterly irrelevant—is a sheer misunderstanding, like offering a textbook on physiology to someone who says (with a sigh) that he wished he understood the workings of the human heart (Strawson, Analysis, science and metaphysics — изначально эти слова появились в эссе о Карнапе)

И ремарка Хаак отчасти проясняет, почему он не рассматривает более гибкие варианты совмещения перспектив. В "Скептицизме и натурализме" он описывает противостояние двух видов натурализма в виде "интеллектуальной холодной войны". Если задача изначально ставится в терминах военного противоборства, не удивительно, что в ее рамках не предлагаются более гибкие и не-военные способы совмещения опций. В итоге поздний проект Стросона звучит как: "защитить от натурализма интересные и (почему-то) важные для нас вещи".

The non-reductive naturalist simply urges, once again, the point that it is not open to us, it is simply not in our nature, to make a total surrender of those personal and moral reactive attitudes, those judgments of moral commendation or condemnation, which the reductive naturalist declares to be irrational as altogether lacking rational justification. The non-reductive naturalist's point is that there can only be a lack where there is a need. Questions of justification arise in plenty within the general framework of attitudes in question; but the existence of the general framework itself neither calls for nor permits an external reaction justification (Strawson, Skepricism and Naturalism)

Перейдем к другому герою заметки. Селларс испытывал меньше доверия к обыденной перспективе и был готов говорить о ее взаимодействии с научной. В программной статье "Философия и научный образ человека" он приводит деление на два образа: явленный (manifested Image) и научный. Различие между ними в принципе проводится по-Стросоновски. Селларс даже часто обращается к первому образу как к способу смотреть на мир sub species Strawsonii. Явленный образ характеризуется пространством доводов (space of reasons), это принципиально нормативное пространство, пространство выдвижения претензий и их подтверждения. Иными словами, это стросоновская гуманистическая перспектива. Научный же образ, это образ мира с точки зрения естественных наук — лишенный цветов, норм и персон.

In characterizing an episode or a state as that of knowing, we are not giving an empirical description of that episode or state; we are placing it in the logical space of reasons, of justifying and being able to justify what one says (Sellars, EPM)

Таким образом, мы надежно защитили нашу коммуникативную гуманистическую перспективу от (как кажется) любых попыток натурализации. Пока Стросон и Селларс кажутся союзниками. Но не надолго. Далее Селларс пускается в объяснение отношения между перспективами, так как полагает, что философия должна достричь synoptic vision, то есть не останавливаться на диагностике различия перспектив, а пытаться представить их в некотором единстве. Конечно, он замечает, что нормативный домен не может быть сведет к естественно научному. Это была бы "натуралистическая ошибка". У него есть некоторая автономия. Но это утверждение находится в некотором напряжении с другим, которое называют scientia mensura.

And, of course, as long as the existing framework is used, it will be incorrect to say-otherwise than to make a philosophical point about the framework-that no object is really colored, or is located in Space, or endures through Time. But, speaking as a philosopher, I am quite prepared to say that the common-sense world of physical objects in Space and Time is unreal-that is, that there are no such things. Or, to put it less paradoxically, that in the dimension of describing and explaining the world, science is the measure of all things, of what is that it is, and of what is not that it is not (Sellars, EPM)

Ой. Иными словами, последнее слово всегда остается за научным фреймворком. Он получает "authority over existence claims" (Brandom, From Empiricism to Expressivism) . Иногда Селларс объясняет это обращаясь к делению на вещь саму по себе и явление.

As I see it, in any case, a consistent scientific realist must hold that the world of everyday experience is a phenomenal world in the Kantian sense, existing only as the contents of actual and obtainable conceptual representings, the obtainability of which is explained not, as for Kant, by things in themselves known only to God, but by scientifiс objects about which, barring catastrophe, we shall know more and more as the years go by (Sellars, Science and Metaphysics: Variations on Kantian Themes)

Итак, наука (по нашим прагматистским соображениям) описывает вещь саму по себе, обыденный словарь — лишь явление. Пока между вещью самой по себе и явлением сохраняется какое-то внятное отношение, у вещи самой по себе (если она познаваема) всегда будет приоритет перед своим явлением [де Вриз говорил, что это деление нужно понимать более диалектически, но, если честно, я не понимаю, что это значит. На ум приходят только анекдоты Попова]. Что это значит для тезиса о нередуцируемости? Явление пусть неизбежно, но ложно? Мы находимся в картезианском фреймворке, в котором вынуждены видеть тела цветными и знать, что они бесцветны? Есть разные стратегии ответа на этот вопрос. Рорти предлагал делить эти стратегии на основании того, на какой из двух приведенных пассажей делается акцент. Правые селларсианцы делают акцент на scientia mensura, левые на нередуцируемости нормативного домена.

Предпочтения упоминавшегося здесь Брендома хорошо известны. Он замечает, что натурализм Селларса (то есть, доктрина scientia mensura) — просто плохая идея и что он не следует ни из каких фундаментальных положений мысли Селларса: "But it is important to realize that scientific realism in this anti-instrumentalist sense in no way implies the reductive scientific naturalism expressed by the scientia mensura" (Brandom, From Empiricism to Expressivism). Можно сказать мягче, что этот натурализм является до-философским обязательством философии Селларса. Но даже в этом случае Брендом задает естественный вопрос: "нужен ли он"? И его ответ, естественно: "нет, не нужен". Но меня здесь интересует не ответ Брендома, а то как он объясняет происхождение этого селларсовского натурализма:

Sellars puts forward his scientific naturalist version of Kant’s phenomena-noumena distinction in terms of the overriding authority of the scientific over manifest-image vocabulary of description-and-explanation against the background of a hierarchical picture of explanation that seemed much more plausible at the time than it does now. We can think of that picture as having two parts. First is a unity-of-science view, championed by Neurath and Carnap among others, that sees the sciences as forming a reductive explanatory hierarchy, with fundamental physics at the bottom, chemistry built on it, biology on it, the special natural sciences above them, and psychology and the social sciences hovering somehow above them, at least insofar as they deserve to count as “real” sciences. The ideal is to be able to do all the explanatory work of the upper levels by appeal only to vocabulary and laws of the lower levels. Second is the idea, often conjoined with the first and championed most famously perhaps by Quine, that common sense (the “manifest image”), too, belongs in this hierarchy, at least insofar as it gets anything right. Sellars’s scientia mensura expresses a version of this second idea. But it cannot be more plausible than the first idea, of which it is an analogous extension.

<…>

Whereas we live in a philosophical age so pervaded by naturalism that it becomes an almost invisible sustaining medium—like the air we breathe, which we see only indirectly, when it is polluted or when moving in gusts of wind. We could endorse a substantially weakened version of Sellars’s slogan: claiming not that science is the “measure of all things,” but just that in the dimension of description and explanation, when science collides with common sense, when common sense descriptions and explanations are contradicted by science, that the superior authority of science should be acknowledged (Brandom, From Empiricism to Expressivism)

Кроме того, к синоптической модели Селларса есть и такой вопрос: "а почему перспектив только две"? Неужели философия поднимается настолько высоко, что с высоты 10000 метров не видит ничего кроме этой (не самой интересной) пары?: "Insofar as philosophy is an attempt at synoptic vision, therefore, it must take the form of a supernarrative—a story that holds the history of science together with that of politics, history of poetry together with that of theology, the sequence of canonical philosophical texts together with that of canonical works of architecture" (Rorty, Philosophy as Poetry). Почему также Стросон, с иронией пишущий о не очень простом simple folk, не находит более интересным разговор о том, как этот folk позволяет прояснять тот фреймворк нашего мышления о мире, который сам Стросон эксплицировал (чем, как я понимаю, и занимались люди по другую сторону Ла-Манша, когда игра в феноменологию как строгую науку всем порядком надоела)? В свете ремарок Хаак и Брендома становится ясно, что такое повышенное внимание к научной перспективе было почти что неизбежно. Причем внимание, незаметно направляемое очень определенной редукционистской идеей о редукционистской форме единства.