Единственная и любимая

Когда-нибудь всё может пасть. Вся роскошь, блеск и красота вмиг сгорят в пучине, но, прожив жизнь тысячу раз, он снова выберет её - запах сигарет, держаться за талию, прижимаясь макушкой к спине, хот-доги из забегаловки, грязные кроссовки и пиво. Он выберет счастье.

Лука долгие годы рос во внимании родителей, как «чудо небывалой красоты», статуэтка, которую можно показывать всем, а они так и будут лепетать: «прелесть! прелесть!». Кто бы знал, что реальность больно ударит в голову, направив угрожающе курок к виску, подставив лезвие к шее, дышать тяжело и страшно, никуда не деться, ты в ловушке, ноги сцепил капкан, никуда не сбежать.

Она даже не взглянула на него, когда юноша стоял у доски, называя своё имя и пару предложений, заученных ещё в жаркие деньки: «Лука. Я играю на скрипке и часто позирую для художников, мои портреты можно увидеть в галереях». Казалось бы, совсем простые слова, спокойная интонация, что может быть не так. Но с чужих губ слетело так легко и просто, едва уловимое, тихое, но такое болючее: «педик». Бледные пальцы нервно теребят рукава рубашки, он делает вдох, ощущая как лезвие внутри входит глубже, он делает шаг, ступая по минному полю. Тихие смешки из разных углов. В районе солнечного сплетения словно скапливается множество тонких струн, переплетающихся между собой, сдавливающие органы, ткани, сосуды. Предпоследняя парта третьего ряда, как раз перед ней.

Хёна-а-а. Её имя подобно тягучему мёду, прилипающему к кончику языка, розовым губам, нёбу. Липкое, приторное, такое желанное. Но она. Она как тёмный шоколад, горькая, отстранённая, такая.. не идеальная, но каждый раз надеешься хотя бы чуть-чуть, совсем немного, но почувствовать искреннюю сладость.

Хёна не понимала, откуда в её шкафчике брались любовные записки, цветы и конфеты, пока её брат не притащил за локоть его к ним в кабинет, заталкивая внутрь и ворча: «рылся в твоих вещах, как таракан». И в тот день, глядя на красный след на его бледном лице, оставленный наверняка её заботливым братом, на испуганные глаза, на то, как он старался вырваться, спрятаться, провалиться под землю, в тот день внутри неё наверняка что-то зажглось.

Исчезли цветы, записки и конфеты, исчезли и надписи карандаша, исчезли издёвки. Исчез и сам Лука. Он всегда казался незаметным, оттеснённым, изолированным, словно он привык к другому. Лука выглядел как тот, кто любит много внимания, что одноклассники ему обеспечивали, но это было не то внимание, которого он хотел и Хёна сама не заметила, как стала жалеть этого забившегося в угол мальчишку, ищущего глазами маму с папой, которые обязательно утешут, с чьих губ сорвётся: «Посмотрите, как его глазки сияют от слёз, будто звёзды, прелесть». Но отчего-то учитель не говорил и слова об отношении к Луке, никто из родителей не приходил разбираться, а телефон отца Хёны не беспокоили звонки с характерным для ситуации: «ваша дочь возглавила травлю моего сына!». Может он не такой нежный и хрупкий каким казался.

Буря травли стихла. Но Лука был по-прежнему отстранённым, лишь немного увереннее чувствовал себя, когда кто-то с ним заговаривал. Хёна замечала это и снова, и снова думала о жалости.

— Лука, - её голос отдался где-то в глубине души, воскрешая жизнь внутри, пробуждая забытое чувство. И юноша поднимает голову, отзываясь, в глазах читается удивление и совсем едва уловимая радость.

— да?

— проект.. не хочешь сделать со мной? - когда он так смотрит, ей неловко, словно она пытается приручить щенка, доверие которого сама же и утратила. Её тон слегка смягчается и она уже не наседает на него жуткой грозовой тучей.

— с тобой? - он искренне удивляется. О боже, у него на щеках появился румянец. Девушка не может сдержать смешок, не грубый, издевательский и грязный, а такой добрый и простодушный. Она трепает его золотистые волосы, щурится подобно лисице и улыбается шире.

— ну, я же к тебе обращаюсь, дурачина.

И он не знает, что сказать. Может лишь быстро кивнуть, выдавив из себя тихое: «хочу, конечно хочу».

Так они стали ближе, изучая друг друга по кусочку, собирая пазл и дополняя его новыми деталями, которые соединялись в одно большое сердце.

Вернулись цветы и записки, появились украшения, дорогие и изящные, совсем не такие как Хёна. Но последним ответом на все вопросы стал нотный лист, оставленный в кармане её кожанки, а сверху подпись: «Воплощению самой настоящей женской красоты, от её глупого Луки».

В последний раз Хёна плакала лишь несколько лет назад над смертью своей матери. В тот день в её слезах отражалось пламя, съедающее все платья, бантики и заколочки, всё, что кричало своим видом о: «моя маленькая принцесса», всё от чего веяло любовью и заботой, всё, что делало её такой счастливой.

Она снова плакала, держа в руке вырванный из тетради лист. Он видел в ней, - такой грубой, неряшливой и неопрятной, - настоящую девушку. Видел в ней женственную, искреннюю и красивейшую. А ей хотелось рядом с ним быть именно такой.

— ты правда уверен? - её голос взволнован, она и забыла, когда в последний раз была такой открытой к кому-то чужому. Нет, он был уже не чужим. Он был её глупым влюблённым мальчишкой.

Лука так внезапно поднял тему знакомства с родителями, поставив её в тупик. Она и он? Это же два разных мира. Но когда его пальцы переплелись с её, а в глазах была твёрдая уверенность, она просто не смогла отказать.

Темно-синее платье упиралось почти в пол, подчёркивая её фигуру. Оно одновременно и стесняло, и будто окрыляло, стоило ей поймать восхищённый взгляд юноши на себе. От неё исходили нотки сигарет, но это было неотъемлемой частью её, то о чём Лука говорил: «эта частичка даёт мне даже с закрытыми глазами понять, что это ты, та, кого я люблю больше всего».

Они стояли перед светлой дверью, считая сердцебиение друг друга, дыша в унисон, сжимая вспотевшие от волнения ладони друг друга.

Ещё один вздох и бледные пальцы касаются дверной ручки.

— мам, пап, я не один! - разносится его голос, ударяясь о стены коридора.

Кто же знал, что у идеальной семьи всё должно быть идеально. Та, кто была для него сиянием в тёмном коридоре, самой заметной звездой среди других, женственной, прекрасной, была названа таким больным, тихим и скрепящим: «уродство».

Лука видел, как в миг её ладонь выскользнула из его, как губы дрогнули, как она развернулась и убежала, как хлопнула дверь. Но он не заметил, как его губы шевелились, как связки напряглись, не слышал, как он кричал, как оттолкнул отца, как торопливо бежал вниз по ступенькам.

Он видел, как она на другом конце дороге обернулась, стоило ему окликнуть её, чувствовал как она с надеждой ждёт его шага, но не видел фар, не слышал сигнала и не ощущал жгучей боли растёкшейся по всему телу.

Лука видел её силуэт, такой изящный, изгибающийся подобно пламеню свечи, но он не смог разглядеть, как её светлый влюблённый взгляд вновь стал таким же, как в их первую встречу.