Earlier
« Всем, кто в этом мире бродит
Дан талант дороже плоти
Видеть то, чем жизнь цветёт
Как узлы свои плетёт :
Яркий свет летних деньков
Листьев, осенью, покров
Зимних, в новый год, даров
День, весною, дураков
Красота вокруг и рядом
В небе, в поле и в морях
Без неё и жизнь-то ядом
Если всё мертво в глазах »
݂ ᮫ ۪ ݁ ⑅ ݂ ݁ ܼ ٪ 𝇄 ݄ ۪ ׁ ݂ ᮫ ۪ ݁ ݂ ݁ 𝇄 ݄ ݁ ׁ ֪ ׁ ۪ ⋆ ׁ ݂ ֔
Шелест бумаги.
Сейчас, средь полуобрушенных кирпичных стен в тусклом помещении, на обнесенной грязью раковине, с припухшими целоваными множество раз губами, Ацуши скажет — прокричит, раздирая горло — лишь одно слово из семи букв. Переполняет, выливается за края души, разорвать на мелкие ошмётки тело так и норовит :
с ч а с т ь е
И тихо так, опустив устало на подставленное плечо голову, шепчет :
—.... я возбудился.
Румянец лица не виден Рюноскэ под тусклыми лучами уличных фонарей : их свет немного пробивается сквозь битые кем-то старые окна. И бога молить, стирая колени, лишь не взглянул бы он никогда в глаза его после этих слов. А ответ ему смешок с искусанных губ, да тихий кашель после.
И этого... хватает.
Хватает для срыва дыхания и дрожи в кончиках пальцев. Он цепляется ими за чужую кофту, как бы желая удержаться за самое ценное. Тычется лбом в ткань футболки. Жмётся ближе, вдыхает приятный запах свежести с чужой кожи, пока пальцы Рюноскэ не забираются под тонкую ткань футболки и не начинают легонько щекотать быстрыми движениями, выбивая тихое хихиканье. Приходится отстраниться, когда от улыбки щеки слегка отдают болью. Юноша укрывает руки в большие карманы чёрной кофты — та не его размера, и запах не принадлежит Ацуши. Кофта, хранившая где-то в складках сигаретный дым, духи и что-то неуловимо родное.
И одну сигарету прокурят на двоих. И снежный пад в преддверии новогодних ночей узрят. И смену года встретят на охладевшей подъездной лестнице. И на всех-всех поверхностях заброшенных зданий напишут родное сочетание простых букв в подтверждение своей любви.
Лишь бы жизнь только дала им один-единственный шанс стать вселенной друг-друга, утонуть в нежно целованных руках, вместе.
Вместе.
В прожитых до дыр старых квартирах, у них нет ничего, кроме самих себя.
Точнее, не было тогда.
Сейчас у них даже самих себя нет.
И это осознание стрельнуло болью, лишь только не в сердце, в висок — реальной болью, заменой глупым воспоминаниям из выпавшего с рук фотоальбома. Растворились перед глазами тусклые фонари того декабря. Загудели, свезённые о неровную поверхность досок, колени под штанинами. Сейчас ведь тоже декабрь, только другой.
Запах сигар, временем въевшийся в старые обои, перебитый разве что лёгким послевкусием шампуня от волос и шлейфом духов, заменил запах влюблённости. Чужие изрезанные временем пальцы едва ль удерживают ножницы, выворачивают лезвия так, что бы причудливые узоры с бумаги превратились в снежинку : они украсят тусклые стекла в новогоднюю ночь. Уже собралась маленькая кучка в стороне, разложенная на изношенном временем ковре, и кто знает, откуда он тут.
Глухой удар о пол. Тут же — тяжёлый вздох, из него словно выжали весь воздух. Ацуши отшатнулся от дум о прошлом и ненароком опрокинулся на пыльный пол, что жизнь тотчас сжалась до одной точки в локте, где сконцентрировалась вся сила удара. Акутагава слышит. Не обращает внимания, не кидает строгого взгляда из-под стёкол очков на согнувшуюся фигурку. Лишь, аккуратно под цепляя, подбирает старый альбом. Он заполнен фотографиями от корочки до корочки, открытый на одном из множества оборотов.
— Мне думалось, ты выкинул его при расставании. — это заставляет уголки губ Рюноскэ подняться в слабой улыбке. Ацуши бы никогда...
И если бы он только помнил, как целовать с тягучей нежностью, как прикладываться сухими губами к ударенному месту в попытке « убаюкать » рану. Так, как на открывшейся его взору фотографии..
— Лучше б ты.. Ц.. Лучше бы... — и он прерывается, откладывает памятную вещь с рук обратно на пыльный пол, чуть раздражённо закатывая ткань пижамных штанов Ацуши, дабы взглянуть на состояние коленей. — Ну ничего тут такого! Лучше бы тогда уж прибрался, чем...вот так...
....
Ацуши вбирает в лёгкие воздух, собирает себя по кусочкам для ответа, когда за тонкой дверью — сквозь неё всегда были слышны голоса, можно ли было сказать, что она вообще изолировала? — не раздался ряд неуверенных шагов и тихие-тихие звуки, как шёпот.
ׁ ᮫ ܼ ؘ ݂ ׁ ݁ ׁ ֪ ׁ ۪ ⋆ ׁ ݂ ᨳ ֔ ݂ ᯤ ݁ ݂ ݁ ׁ ֪ ׁ ۪ ⋆ ׁ ݂
— Простите, мы, ээ...Чуть-чуть разворошили ваш чердак. Просто, новый год же скоро, а тут...— Кажется, напряжение, скопившееся в этих серых стенах, капало и раздражало кожу физически, как аллергию вызывало. —...так грустно...
И Ацуши стыдно, так стыдно. Вгрызается в щеку изнутри в желании сжаться и исчезнуть прямо сейчас. И ногти отросшие впиваются сквозь вязаную ткань в кожу, хоть та и без того покрыта болезненными ссадинами и цветками синяков.
— Подумали, что — Тачихара в недоумении касается волос на затылке одной рукой, смотря, как Танидзаки приседает на корточки, тщетно пытаясь развести картонки и раскрыть коробку. — ...что она нам явно нужнее, чем чердаку. Ну, Тани, сейчас принесу ножницы, так просто не открыть.
И действительно : у них дома всегда было грустно, а сейчас невыносимо горько, что кто-то видит это. Какими стали некогда приятного цвета стены, каким не ухоженным с тех пор выглядит дом, какими стали они. И уж не те года в неизменно висящем на кухне календаре. И глаза — не те, что горят искрами.
Акутагава, выдыхая устало, поднимается с хладного пола. Отряхивая штанины от перенесённой на них пыли, стянул с головы влажное полотенце : кажется, волосы уж подсохли, впитались капли влаги. Шаркая старенькими тапками по скрипучим половицам, он неуверенно подошёл ближе : помочь чем сможет?
Лезвием ножниц мужчина разрезает скотч, коим умотали когда-то коробку : кажется давно уж, раз скотч совсем грязен и коробка того гляди пойдёт дырами, но сами они не помнят. Там, разведя половинки раскрытого картона, можно увидеть разложенную искусственную ёлку. Огоньки с гирлянды играют на пластиковых иголочках, такие яркие, мигающие от одного цвета к другому, создающие мерцающий отсвет. Но некоторые маленькие лампочки уж давно неисправны, какие-то не включаются совсем, какие-то просто ещё чуть-чуть и угаснут.
Ацуши подходит, опускаясь на колени совсем-совсем рядом с Рюноскэ, просто немного сзади, что дыханием своим покрывает кожу супруга мурашками. Тот устало при опускает веки, откладывает съезжающие по переносице очки. Аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, массирует.
На фоне всё так же щебечут быстрыми фразами друзья. Они рассматривают ёлку, аккуратно вытаскивая её из небольшого пространства коробки, расправляют сложенные ветви.
Рюноскэ жалеет. Где-то под рёбрами зудит, расходится назойливой болью, и хочется вырвать ладонью сердце от чувств, бегущих по телу. И пусть до возражения прежнего огонька и нежности, даже едва заметной человеческому глазу, ещё столько осталось прожить, столько вверить чужим рукам,
он готов подождать.
Что бы однажды, в полумраке родной комнаты, устами своими вновь притронуться к костяшкам на его руках, исцеловать и исцелить каждый маленький шрам, спрятанный незаметной, на первый взгляд, полоской. Притронуться к самому сокровенному теплотой принятия. Изучить разбросанные звёздами в космосе родинки по спине.
Если есть ещё шанс зализать причинённые раны.
ᦸ ᮫ׁ ܿ ᗣ ݂ ׄ ݁ ׁ ݂ ᮫ ۪ ݁ ⑅ ݂ ݁ ܼ ٪ 𝇄 ݄ ۪ ݁ ׁ ֪ ׁ ۪ ⋆ ׁ ݂ ᨳ ֔
Снежинками обклеены стекла — хоть несколько, казалось, сейчас отпадут, слишком слабы от малого количества клея —, за ними кружат белые хлопья, вздымаются вверх и опускаются ниже, обратно к земле. Если выйти на маленькое, заметенное крылечко, можно почти в полной тишине вечера услышать серебряный звон.
....
???
А завтра день такой же. А может выйдут прибрать участок, больно обморозив кончики пальцев без перчаток до жжения. А может..
Ацуши распускает каждый, павший в напряжение, участок кожи. Разводит прежде бледную кожу расцветающими розовыми полосами в области шеи и болезненно-тонких плеч. Ведёт долгим, продавливающим мазком кончиков пальцев, зарываясь в чёрные космы, уходит куда-то туда, что часть дланей теряются в тёмной макушке. И возвращается, водит, содрогая мурашками тело Рюноскэ. Ловит каждый тихий возглас и шепчение себе под нос, хоть смысл слов его не долетает до его ушей. То, возможно, лишь привычка, прошедшая сквозь года.
— Как ты думаешь.. — Ацуши умиротворенно выдыхает, тёплым потоком на обнажённую кожу. И благодарит несказанно, что взгляд смущения не нужно таить : того он всё равно за спиною своей не увидит.
— Не думаю. — Акутагава прикрывает веки, хрипота его голоса некогда убаюкивала своим тихим звучанием, переливающимся в рокот, а сейчас кидала тело в леденящий мороз.
— Ну и не думай.
Обида, ему кажется, изнутри всё давит, пропускает чрез гортань в слова ядовитость. Холод пробирается под кожу шипами, срастаясь, и теперь он сам чуть похож на колючку, что обросла иглами. Пальцы, мгновение тому назад с поддельной нежностью разминавшие усталость, останавливаются где-то вблизи кожи. Можно почувствовать едва ощутимую щекочущую дрожь между ними. И от обиды тыкается двумя пальцами в одну точку. Вынуждает откинуть голову с тихим шипением ругательства и ярости взглядом чёрных глаз. Рюноскэ жмурится и видно, как ресницы от неожиданности чуть подрагивают.
На старом ковре, средь брошенных бумажных снежинок, что не поместились на окна, лежал позабытый альбом. На раскрытой странице одна лишь фотография : размыта, сделанная в моменте, и лиц там не видно совсем. Зато счастья улыбки — они сохранились, как немое подтверждение :
Это.
Были.
Они.