«ЕВХАРИСТИЯ С ПЕРОМ В ЗУБАХ»
Чазэр. Мысли.Святой. Или порно-звезда. Или то, что осталось от обоих — золотая окантовка по краям, как дешёвый фильтр в запрещённом приложении.
Я знаю, что он не настоящий. Настоящие не пахнут дезодорантом и грехом.
Перья. Синие. Как будто выкрашены чернилами из моей школьной ручки. Одно уже в моих зубах — пушистое, с каплей крови у основания, выдернутого из почти белоснежного слоя плоти.
Помню воробья. Того, что бился о стекло. Когда поднял — в клюве была розовая пена. Как помада в тот день, когда я размазал ее по лицу этой бедной птички.
Труп птицы — это всегда шок. Не из-за крови. А из-за того, как быстро она становится ничем. Вчера — трели, сегодня — комок мокрых перьев.
Ты говорил: «Воскресение». Я спрашиваю: «Какое нахуй воскресение, если даже мухи дохнут?»
Нож. Кухонный. Тупой. Тот самый, что резал арбузы в августе. Теперь — ребра.
Они хрустят иначе, чем куриные. Словно ломаются карандаши внутри.
Кожа расходится, как занавес в школьном театре. Я жду чуда, вони, или, хотя бы надписи на внутренностях — типа «спасибо, что купили!».
Но там только мясо. Обычное. Тёплое.
Ты дышишь. Зачем? Ты же святой. Святые должны молчать и давать. Давать. Отдаваться без вопросов лишних.
Перо за пером. Ребро за ребром.
Где твоё царствие? Где твой отец? Где моя награда за веру?
В углу — крылья. Уже не синие. Просто мокрые. Как тряпка после уборки.
Я лижу кровь с лезвия.
На вкус — как монеты. Как те, что мы бросали в фонтан и загадывали её возвращение.
Кровь течёт по запястью. Тёплая. Липкая. Словно расплавленный леденец из детства — тот самый, что прилипал к пальцам в июльскую жару.
Ты смотришь на меня. Глаза — два провала в потустороннее. Почему ты ещё не умер? Святые ведь умеют умирать красиво.
В животе урчит. Не голод — что-то глубже. Как будто я проглотил колокольчик, и теперь он звонит каждый раз, когда я дышу.
Разрезаю дальше. Под рёбрами —
— печень (тёмная, как грех на исповеди),
— лёгкое (дырявое, как мои оправдания),
— сердце (почти целое).
Странно. Я думал, у святых вместо сердца должна быть иконка. Или хотя бы камень.
Ты хрипишь. Пузыри крови лопаются на губах. Ты пытаешься сказать что-то. Я наклоняюсь.
«—...лю...—»
Лю? Люби?
Люцифер?
Любимый?
Неважно. Ты всё равно не докричишь.
Вырываю перо из крыла. Последнее. Оно белое. Не знал, что под синей краской они белые.
Вспоминаю голубя на подоконнике, мать, крестящую хлеб, и твои руки на моей шее в темноте алтаря.
Это было воскресение или убийство? Уже не помню.
Нож падает на пол. Звон. Как тот колокол, что звонил к заутрене. Ты улыбаешься. Кровь затекает мне в рот.
Она солёная. Как слёзы. Как пот. Как море, в котором я тонул в семь лет.
Твоё тело теперь — пустое, лёгкое, и наконец, моё.
За окном рассвет. Первый луч падает на окровавленные перья. Они сверкают. Почти как золото на иконах.
Я закрываю тебя газетой. Вчерашней. Там на третьей странице — фото моего детства. Или того, что я назвал своим детством, присвоив чужую память.
Ухожу, вытирая руки о занавеску. Она белая. Теперь — в красных пятнах.
Шивон всегда говорила: «Стирать надо сразу».
На пороге оборачиваюсь.
Ты похож на ангела. Настоящего. Того, что является перед смертью.
Но я ещё жив. Значит, это не ангел.
Значит, это был просто сон.
Значит,
я
проснусь.