«Эустомы разлуки»

Оливер Джеймс Берман всегда считал, что его жизнь — это череда ярких, но предсказуемых событий. Он был тем самым парнем, который освещает комнату, едва войдя в неё. Высокий, с копной тёмных волос, которые он постоянно взъерошивал, и тёплыми карими глазами, в которых плясали смешинки. Он был красив той простой, обаятельной красотой, которая притягивала людей. И людей было много. Оливер был разговорчив, лёгок на подъём и всегда окружён друзьями. Но самым лучшим, самым верным и неизменным был Кими.

Андреа Кими Антонелли. Его Кими.

Кими был полной противоположностью Оливера. Ниже, с копной непослушных каштановых кудрей, которые он тщетно пытался укротить, и серьёзными карими глазами. Он был мягким, как воск, но стоило кому-то задеть его или, не дай бог, Оливера, как этот воск мгновенно превращался в раскалённую лаву. Горячая, страстная итальянская натура, запертая в тихом, наблюдательном теле. Он мог достичь всего, чего хотел, если бы только захотел. Но единственное, чего он хотел по-настоящему, было недосягаемо.

Они познакомились в первую неделю университета. Оливер, окружённый стайкой смеющихся студентов, громко рассказывал какую-то историю, размахивая руками. Кими сидел в одиночестве в углу библиотеки, уткнувшись в книгу. Оливер заметил его. Заметил, как аккуратно он переворачивает страницы, как хмурится, когда что-то не понимает, как солнечный свет путается в его кудрях. Оливер, не раздумывая, подошёл, плюхнулся на соседний стул и сказал:

— Скучная книга? Я знаю место, где кофе гораздо интереснее.

Кими поднял на него глаза, и Оливер впервые увидел, как в этих серьёзных карих омутах вспыхнул огонёк. Для Кими это был момент, когда мир сузился до одного человека. Для Оливера — начало большой дружбы.

Их дружба была похожа на танец. Оливер вёл — шумный, экспрессивный, всегда в центре внимания. Кими следовал — тихий, надёжный, всегда рядом, готовый поддержать, выслушать, понять. Кими любил Оливера с того самого дня в библиотеке. Любил его смех, его нелепые шутки,чку класть голову ему на плечо, когда уставал. Он любил его так тихо и так глубоко, что сам Оливер, казалось, не замечал этого. Принимал как должное. Как воздух.

А потом появился Габриель Бортолето.

Габриель был как вспышка. Ослепительный, харизматичный, с улыбкой, которая обещала приключения. Он ворвался в их компанию на вечеринке, и Оливер пропал. Его взгляд, который раньше всегда находил Кими в любой толпе, теперь был прикован к Габриелю. Его разговоры, которые раньше были полны «Кими сказал то», «мы с Кими сделали это», теперь пестрели «Габриель думает, что…», «сегодня мы с Габриелем…».

Кими отошёл на второй план. Незаметно, тихо, как и всё, что он делал. Оливер не замечал. Он был счастлив. Он думал, что Кими просто немного ревнует, что ему не хватает внимания. Он даже подшучивал над ним:

— Ну что ты, Кими, как маленький. Габриель — это не навсегда. А ты — это ты. Ты всегда рядом.

И Кими улыбался. Улыбался, чувствуя, как что-то острое и холодное прорастает в его груди. Первый приступ случился через месяц после того, как Оливер впервые назвал Габриеля «мой парень». Кими был в своей квартире, один. Кашель начался внезапно, резкий, царапающий горло. Он закашлялся в ладонь и почувствовал, что там что-то есть. Что-то мягкое и влажное. Он посмотрел на руку. На бледной коже лежал лепесток. Нежный, белый, с едва заметным сиреневым оттенком. Эустома.

Кими знал, что это значит. Он читал об этом. Ханахаки. Болезнь неразделённой любви. Цветы, растущие в лёгких того, кто любит безответно. Он сжал лепесток в кулаке, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Он никому не сказал.

Дни превратились в пытку. Каждый раз, когда Оливер с восторгом рассказывал о Габриеле, в груди Кими что-то сжималось, и он чувствовал, как новые бутоны распускаются внутри, царапая лёгкие своими нежными, но безжалостными лепестками. Приступы становились чаще. Он научился их скрывать. Улыбаться, кивать, а потом, извинившись, уходить в ванную, чтобы выплюнуть в раковину окровавленные цветы. Эустомы. Они были красивы. Белые, сиреневые, розовые. Они были похожи на ту любовь, которую он чувствовал — нежную, глубокую, но обречённую увянуть в темноте.

Он слабел. Круги под глазами становились всё темнее, кожа — бледнее. Оливер иногда спрашивал, всё ли в порядке, но Кими лишь отмахивался, ссылаясь на усталость от учёбы. Оливер верил. Ему было некогда. У него был Габриель.

В ту ночь Кими шёл к Оливеру, чтобы сказать, что уезжает. Домой, в Италию. Он больше не мог. Ему нужно было уехать, пока болезнь не убила его. Он хотел попрощаться. Он поднялся по знакомым ступенькам, его сердце колотилось где-то в горле, а в лёгких уже зрел очередной приступ. Он открыл дверь своим ключом — Оливер сам дал ему его много лет назад.

Квартира была пуста. Оливер, должно быть, ещё не вернулся. Кими прошёл на кухню, чтобы выпить воды, но замер. На столе, в простой стеклянной вазе, стоял букет. Букет эустом. Точно таких же, какими он кашлял уже несколько месяцев. Белых и сиреневых. Он подошёл ближе, чувствуя, как холодный пот проступает на спине. Это было странно. Оливер никогда не дарил ему цветы. Тем более эустомы.

И тут его взгляд упал на записку, прикреплённую к вазе. Почерк Оливера, размашистый и небрежный: «Кими, это тебе. Прости, что я был таким ослом. Я знаю, ты любишь эти цветы. Просто хотел сказать, что ты для меня важен. Твой О.»

Кими задохнулся. Не от кашля. От осознания. Оливер знал. Или догадывался. И эта его попытка быть милым, эта запоздалая нежность, была как соль на рану. Она не лечила. Она делала только больнее. Потому что это было не то. Совсем не то. Это была дружеская подачка, а не любовь.

И тут приступ накрыл его с головой. Он согнулся пополам, кашляя так сильно, что перед глазами заплясали чёрные точки. Он упал на колени, пытаясь вдохнуть, но в горле что-то застряло. Он кашлянул, и на пол, прямо к подножию вазы, упал не просто лепесток. Целый цветок. Эустома, покрытая кровью. Тёмно-красной, почти чёрной в свете тусклой лампы.

Дверь хлопнула. Оливер вернулся.

— Кими? Ты здесь? Я видел, что твоя куртка…

Он замер в дверях кухни. Перед ним на коленях стоял Кими. Его Кими. Бледный, как полотно, с трясущимися руками. А на полу, рядом с его ногами, лежали цветы. Окровавленные эустомы. Много. Слишком много. И Оливер, наконец, всё понял. Понял, почему Кими так похудел, почему у него такие тёмные круги под глазами, почему он избегает его взгляда. Понял, что значили эти цветы. Всё это время. Он смотрел на букет на столе, на цветы на полу, и до него доходило. Это его подарок. Это его вина.

— Кими… — прошептал он, и голос его сорвался. — Боже мой, Кими…

Кими медленно поднял на него глаза. В них не было слёз. Только бесконечная, пустая усталость. Он посмотрел на Оливера, на его красивое, испуганное лицо, и впервые за долгое время не почувствовал ничего. Ни боли, ни любви. Только пустоту. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип, и новый бутон, сорвавшись с губ, упал на пол. Белый, как снег, и окровавленный, как его разбитое сердце.

Он не успел. Он уехал в Италию через два дня, не попрощавшись. Оливер звонил, писал, но Кими не отвечал. Он лежал в больнице в Милане, где ему делали операцию по удалению цветов. Вместе с ними удалили и часть его лёгких, и все его воспоминания об Оливере. Он выжил. Но тот Кими, который любил Оливера Джеймса Бермана больше жизни, умер на той кухне, среди окровавленных эустом. Оливер остался жить, но с тех пор каждый раз, когда он видел эти цветы, он вспоминал тот взгляд. Пустой, уставший, и такой чужой. И тогда он понимал, что потерял. Навсегда. Тихо. Как и всё, что было связано с Кими.