Это мы

Я влез на табуретку и засунул голову в петлю. Ну вот и всё, пора заканчивать с этим говном. С меня хватит, ещё хоть секунда в этом поганом городке и я сойду с ума. Лучше уж сдохнуть чем... Так! Заебло здесь всё, грязно-желтые обои заебли, железный порог на кухню заеб, грязные кастрюли в раковине и те заебали. Я кратко окинул взглядом задрипанную однушку и усмехнулся. Прощайте, я вам не завидую.

Толчок, краткий миг полета и потом шею пробивает боль, а я падаю, получив люстрой по морде. Гнилая проводка и куски побелки посыпались следом. Само собой мне не повезет умереть так просто, только не в сраном Западске-49.

Света не было уже вторую ночь, в окне было видно мрачные монолиты гигаэтажек по 40-30 этажей, которые, не смотря на плотный строй, всё равно были как попало натыканы среди пустырей. Они тоже были черными, лишь кое-где светились робкие огоньки свечек, да пробивались сквозь плотные шторы пятна тех у кого был генератор. Генератор это вещь! Генератор только у богатых, а если еще и с бензином...

В небе тусклыми помехами сверкал Барьер. Каждую ночь он ослабевает, установки тормозят, чтобы охладить и защита над городом слабеет, от чего в город с дикой земли прёт всякая нечисть. Государству строго говоря похуй, всё равно же люди по домам сидят, а шляются только маргиналы и быдло, но этих не жалко, так что вроде как всех всё устраивает. Нет, раньше то Барьер работал всё время, но в последний крупный прорыв в одной из установок что-то лопнуло и с тех пор их охлаждают. Ждут спецов из Новой Москвы и охлаждают, суки. А люди без света сидят.

Я нехотя встал, подтянул штаны и прошел на кухню. Достал кусок черного хлеба, полторашку пива и сел перед окном, принявшись закусывать. Последние запасы исчерпаны, завтра, ну то есть уже сегодня, придется идти в магазин или на толкучку, если с первым не выгорит.

Тихо тикали механические часы, моросил легкий дождь, булькала вода в железных трубах огромного дома да бродил из угла в угол кто-то квартирой выше, видно тоже не спящий в три часа ночи. Доев, я встал и прижался лбом к холодному стеклу и встретился взглядом с мужиком, что стоял на балконе в доме напротив. Тот в одной рубашке, не смотря на опасность, курил и бросал пепел в бездну внизу.

Это мы, это все мы, здесь, в ВСЖ, точнее в том, что от него осталось. Осталось от России.

— Дядя Витя, эй, дядя Витя! — едва я пробрался сквозь заваленный старой мебелью и заклеенный наклейками тамбур к лифтам, меня окликнул шкет лет 10.

— Чего тебе?

— Эшелон идет, с запада!

— Да ладно, не гони, будь так о нем бы все в городе знали, — буркнул я, ни на йоту не поверив ребенку. Поезда у нас по расписанию приходят и сегодня не одного не намечалось, ни с Новой Москвы, ни с Новосиба, ни с Объекта. В вечно открытую форточку залетел сырой ветер и взлохматил пареньку волосы, а я только запахнул поплотнее пальто.

— Дак это не просто эшелон, он из-за Урала идет, с самого запада, самого дальнего! Мамке брат, ну то есть дядя звонил вчера, еще до отключения.

Мы вместе зашли в будку с палеными кнопками и исписанными матом стенами. Я нажал кнопку и лифт тронулся с места. Эшелон, да ещё со Запада это большое событие, даже, я бы сказал, фурор. После того как 25 лет назад пробудились Механизмы, в Сибирь побежали толпы беженцев. Кто-то добегал, кто-то нет, но всем было ясно что жить теперь можно будет только за Уралом, а всё что до него... Короче такого переселения не видел мир. Со временем поток поубавился, когда сбежали все кто мог и кто хотел. Но теперь вот изредка прибывали эшелоны таких беженцев, которые уже были не в силах жить в том кошмаре.

И хрен бы с ними, но важно было другое. А именно штуки и обломки старого мира, магнитофоны, пластинки, радио, украшения, компьютеры, картины. Словом всё то, что сейчас было очень дорого и очень редко. Беженцам нужна была еда, вода и крыша над головой, а нам был нужен их хлам, так что каждый эшелон мгновенно становился стихийным рынком. Важнее всего было успеть первым или одним из первых, чтобы окучить самых богатых. Хорошо что я не повесился.

Ночной дождь сменился промозглым туманом, гигаэтажки терялись в белесом мареве, а мы со Шкетом, не подавая вида, прыгнули в автобус.

— Дядя Витя, а вы че? Опять пьянствовали?

— Может пьянствовал, может нет, твое то какое дело, хочу и бухаю, нам взрослым можно, — ответил я, оглядывая на всякий случай сидения впереди, мало ли кто с ночи тут остался. Или «что». Но мы к счастью были одни.

— Да в общем то никакого, — ответил Шкет — Вы алкаш мирный, вы у себя дома пьете, а вот дядя Коля как накидается, так буйный становится и всё время со стеной дерется.

Коля, а точнее Колян, был низким бородатым дедом с тюремными татуировками. Вместе с живущим в трансформаторе Федей и долговязым Дмитричем они составляли наш локальный бомонд, который пил всё что горит. Удивительным образом они выживали в любой ситуации и ни разу не попались в руки тому, что ползет по ночам из-за Барьера.

— Извините, как проехать к гаражам? — в автобус зашел какой то мужик, но я отмахнулся.

— Ну спасибо на добром слове, твой то отец как? Мамку больше не лупит?

— Да нееееее, больше нет, он завязал после того как мы его однажды домой не пустили, просидел всю ночь во дворе, а утром мама вышла его забирать, ну он под грибком в песочнице сидит и улыбается, говорит: «Чудь приходила».

— Ясно понятно, ты прямо сейчас выходишь или до Стекляшки?

— Не, я на Веере выйду, у меня там продавщица знакомая, и вы бы тоже выходили, нечего этих барыг подкармливать, Стекляшкинские те еще жлобы.

— Всё-то ты знаешь, у меня там может быть тоже... — но тут я замолк на полуслове и посмотрел вперед. Мужик который спрашивал про гаражи, медленно брел по салону и равнодушно задавал свой вопрос другим людям. Только вот из под старого, мятого пиджака у него сочилась болотная жижа. И тихо стучали шестеренки при ходе. Шкет проследил за моим взглядом и тоже замер.

— Да ладно?! Настоящий!

Я шикнул на него, встал и крадучись начал подходить к «пиджаку». Тот как раз собирался уже окликнуть какую-то бабку, но я пнул его в спину и тот взмахнув руками рухнул. Из под пиджака хлынула тухлая вода, дохнуло гнилью и посыпалась тина. На задранной пояснице была видна трупная плоть из которой торчали ржавые куски метала. Женщина заверещала и вскочила, следом за ней повскакивали и другие пассажиры, а я отбежал в глубь салона к радостно глазеющему Шкету.

— С ума сойти... Имитатор!

Женщина трясясь сошла на перрон, её красные, заплаканные глаза и седые волосы ярко говорил о том что она видела. Рядом с ней пара человек помогали спуститься деду, он был в старом тулупе, весь в бинтах и коросте, а с лица у него свисала огромная синюшная язва. Эшелон прибыл, и сейчас из крепких, но помятых и поцарапанных нечистью диких территорий, вагонов выходили люди. Одни плакали, другие сладостно вздыхали, третьи закуривали в облегчении, радуясь что всё позади. Рядом дежурили медики и солдаты в химзащите, они принимали и досматривали беженцев, выискивая имитаторов и другую прикинувшуюся человеком тварь. Нормальных отпускали и их принимал уже я.

Эшелон прибыл еще ранним утром, практически ночью. Его тормознули в километре от вокзала, дабы избежать шумихи, но шила в мешке не утаишь и поэтому самые ловкие челноки вроде меня и Шкета уже пробирались на перрон окольными путями. Путей было много, но я выбрал тот что лежал в Старом городе. Справа от вокзала, за брошенным заводом, почти у самого барьера растеклась лужа ещё сталинских бараков, среди которых прятался длинный мостик, что пересекал десятки путей и вел карантинной зоне. И ближе к середине с этого мости можно было удобно спрыгнуть.

— Псс, земляки, — я высунулся из-за бетонной опоры моста, придерживая тяжелый баул, — Закупиться не желаете? Еда, вода, курево. Чистое, без гнили.

Семья замерла. Мать, коротко стриженная, в перепачканном пуховике, инстинктивно прижала к себе дочку. Отец, осунувшийся, с красными от недосыпа глазами, загородил их собой. Типичные «первоходы». Видно, что еще не растеряли остатки домашнего уюта, но страх уже впитался в кожу.

— Что есть? — хрипло спросил мужик, делая шаг ко мне.

— Вода по ноль пять, хлеб четвертины, сахар, чай. «Прима» и «Космос».

Я приоткрыл замок сумки. Мужик заглянул внутрь, потянулся было к хлебу, но я лениво перехватил его запястье.

— Раньше времени не хватай. Показывай, что у тебя.

Отец занервничал, похлопал по карманам и выудил синий пластиковый короб с ручкой. Динамо-машина. Моя челюсть едва не звякнула об асфальт, но я удержал лицо. В Западске, где света может не быть дня по три, это была путевка в сытую жизнь.

Я крутанул ручку. Лампа на торце отозвалась уверенным желтым светом. Работает.

— Хм. Ну, пойдет, — я зевнул, изображая скуку — Дам полторашку воды, две буханки и пяток кубиков рафинада.

— Ты издеваешься, барыга? — прошипел мужик, косясь на жену — У меня дочь второй день на сухарях. Я за этот движок полсклада под Питером перерыл, чуть в «нервы» не вляпался!

— Слышь, герой, — я понизил голос до шепота — Тебя сейчас в общагу кинут. Там стены гнилые, на окнах решетки из фольги. В первую же ночь Барьер просядет, и к тебе в гости заглянет такое, что ты в своем Питере и в кошмарах не видел. Ты всё отдашь, лишь бы тебе дверь помогли досками забить. Оно тебе надо с голодным ребенком и без света в темноте сидеть?

Мужик вздрогнул. Видимо, вспомнил что-то из долгой дороги в эшелоне. Он обернулся на дочку, скрипнул зубами и полез за пазуху.

— Ладно. Накинь литр и пачку сигарет сверху.

— Поллитра и пять штук россыпью. Это край, я и так в минус ухожу.

Он молча протянул мне тяжелые золотые часы с гравировкой «Победа» на крышке. Динамо-машина тоже перекочевала ко мне.

— Стервятник ты, — выплюнул он, забирая еду — Замкадыш хренов.

— Добро пожаловать домой, — оскалился я в ответ.

Я сел на скамейку и открыл баклажку, день клонился к вечеру. Пустырь с жухлой травой, ржавой детской ракетой и качелями, встречал меня своим излюбленным местом, старой сухой скамейкой у распределителя. Он давно был отключен и доживал свои дни в одиночестве. Прямо как я.

Пригубив пенное, я отряхнул пальто от капель и прислонился к железному боку. Невдалеке светила окнами моя панелька. Я уже и не помню когда тут были нормальные заморозки, тут всегда осень, вечная дождливая осень с грязью, сыростью и промозглым ветром.

Свое дело на перроне я сделал быстро, сумка ушла за какие-то 15 минут. К часам и динамо машине добавилось радио, записная книжка с кремовыми страницами, пара золотых сережек и паяльник. Часы я обменял на месячный запас продуктов, а остальное спрятал в тайник под этим самым распределителем. С него я буду кормиться еще месяца три. Такова наша жизнь челночная.

И ведь самое плохое здесь не Барьер, не равнодушие и даже не твари, а... сырость. Вечная сырость и унылость, Машина словно высасывает жизнь из людей, оставляя серость, апатию и уныние. Она кормиться, раздувается и зовет, зовет усталых, простых людей к себе в хтоничные объятия. Зовет туда, за Барьер в дикие земли, в бесконечные просторы и искаженные пустоши между Заслонными городами.

И некоторые откликаются, уходят, забыв про всё и пропадают, чтобы затем вернуться в виде имитаторов и кошмарить город. Здесь, к востоку от Большого Уральского Заслона еще можно жить. Но на Западе...

Я помню, как год назад, в одну из тех редких ночей, когда Барьер почти погас, я залез на крышу нашей гигаэажки со стареньким биноклем. Я смотрел туда, за черную черту, где кончалась власть людей. Говорят, там мира уже нет, там правят бал твари, но бинокль показал мне нечто худшее.

Там, где когда-то стояли города, теперь копошилась железная плоть. Я видел, как над горизонтом поднимается Мясной Столб — колоссальный палец из мышц и бетона, подпирающий небо, и как из него, словно споры, вылетают ржавые вертолеты-стрекозы. Я видел, как между брошеными поселками течет Черная река, мерцая сукровицей, будто вена на руке у покойника. Там, в мертвых полях, среди над дорогами танцевали холодные огоньки, а по пустым улицам бродили Кровяники - безголовые горы мяса на гидравлических поршнях.

Там всё было живым и одновременно мертвым. Машина не просто разрушила те земли, она пересобрала их под себя, используя наши дома, наши машины и наши тела как дешевые запчасти. Там на месте Петербурга свалка шестеренок и костей, а по лесам вместо птиц кричат сигналы радио связи, которую некому принимать. Жизни там нет, она осталась здесь, в Западске и других Заслонных городах, в этой липкой грязи. Но разве это жизнь?

— Разве это жизнь, Вить?

Я замер, не донеся бутылку до губ. Она пришла. Она всегда приходит, когда небо наливается свинцом, а в костях поселяется эта проклятая липкая слабость.

Я не оборачивался. Знал: если посмотрю, увижу её в том же сером пальтишке, забрызганном грязью, с влажными прядями волос, прилипшими к мертвенно-бледному лбу. От неё всегда пахло озоном и стоячей водой.

— Я же тебя сто раз просила, — прошелестело над самым ухом, голос у неё был тихий, как шорох дождя по жести — Пошли. Ну чего ты здесь ждешь? Света? Его не будет, Вить. Пойдём со мной, там все наши.

— Сгинь, — выдохнул я, глядя, как на распределительном щите вспучивается старая краска — Ты сдохла пять лет назад. Я сам тебя в ров спускал. Не смей.

— Там хорошо, Витенька... — холодное касание коснулось моей шеи, там, где утром была петля — Там не надо врать за кусок хлеба. Не надо дрожать под Барьером. Там тишина. Такая глубокая, как мох в лесу. Пойдем? Всего один шаг за забор, и всё кончится.

Её голос вибрировал в самой черепной коробке, смешиваясь со скрипом ржавых качелей на пустыре. Машина звала меня её губами. Она не была Катей, она была просто эхом, которое знало мои самые слабые места.

— Нет, — отрезал я и с силой всадил каблук в раскисшую землю.

Я допил пиво одним махом и швырнул бутылку в темноту. Она звякнула о груду стекла, мое личное кладбище пустых надежд. Встал, рывком запахнул плащ, чувствуя, как по спине пробегает предсмертный холод её присутствия.

Снова зарядил дождь, мелкий, колючий, бесконечный. Над городом, гудя и мерцая, истончался Барьер. В небе над гигаэтажками вспыхнули тусклые зеленые разряды, и в голове отозвалось знакомым, тошнотворным зудом.

День прошел. Один из тысячи. Один из многих. Это мы. Западск-49. 1999 год. И мы всё еще здесь.