Это ли революция? Demo.

– Наша р-русская вера была разрушена рабской моралью православных! – желчно восклицал Дамир.

– Языческая «свободная» мораль – для тупых эгоистов, а наша православная вера сформировала Россию как империю. Без Православия не было бы нашей Родины! А слушать про славянских богов от азербайджанца – вообще смешно.

В ответ Дамир ответил, что у нацкоммунистов нет отечества, а плохие нации – только те, кто за проклятую Америку. Но всё же несколько смутился и притих.

Надя восхитилась смелостью правого парня, хотя грубоватым типажом не слишком восхитилась. Через некоторое время, когда нацкомы принялись обсуждать финансовый вопрос, к новенькой подошёл его друг: высокий и тощий блондин.

– Добро пожаловать, я – Павел, – сказал он и протянул девушке бледную ладонь. В школе и универе «ручкаться с бабой» считалось признаком «лоха». Видимо, новый знакомый не боялся идти наперекор толпе. Паша показался ей довольно милым. Смущала разве что привычка нервно моргать и грызть ногти.

Ближе к концу встречи Надя заинтересовалась разговором Павла и его друга. Похоже, они были более творческими, чем остальные обитатели бункера: диалог шёл на тему текстов, репетиций, примочек и всего такого.

– Вы играете в группе? – спросила Надежда, подойдя к парням.

Те синхронно кивнули. Заодно представился друг Павла – Константин, недавно защитивший православную веру.

– Идейная музыка, как я понимаю? – спросила девушка, улыбаясь.

– Идейнее не бывает! – ответил Паша.

Снейк и Мрак под грохот «гриндеров» рванули в арку сталинского дома, опасно скользя по грязи и опавшим листьям. Ворвавшись в подъезд, удачно открытый бабкой, и получив за это клеймо наркоманов, друганы побежали по лестнице. Открытый люк на крышу стал ещё одним везением, и вскоре беглецы продолжили пить на промокшем рубероиде под ночным небом.

Закурив LM из пачки Снейка (Мрак свою «Яву» потерял при бегстве), друзья поняли, что бонхеды бежали не за ними. Ведь внизу уже шла битва наци против антифа. Последние представляли собой смесь из таких же скинов, только с красной символикой, припанкованных ребят и лишь изредка – кого-то, сходного с пролетарием. Снейк видел левых активистов в своём колледже, уважал их за кормление бомжей и бездомных животных, но не переносил за заносчивость к «говнарям-аполитам» и общий вымученный морализм.

Снизу неслись вопли, мат и стоны боли. Некоторые бойцы выбыли из сечи, корчась на асфальте, боеприпасы в виде бутылок были истрачены уже давно. Кто-то сегодня посетит травматолога, другие залижут раны дома под причитания мам и бабушек. Некоторые полягут насмерть в уличной войне, но такое, конечно, было редким невезением.

– Быдло нацепило разные флаги, чтоб кулаки почесать, – сказал Мрак, – в чëм отличие от футбольных фанатов?

– Ты можешь спуститься и спросить их лично, чувак.

Срывая голос революционными куплетами и почти до крови стерев пальцы на аккордах, парень не заметил, как наступила ночь.

– Кончай орать, сын, – раздался из-за двери раздражённый мамин голос, – ты часы видел? Уже по закону шуметь нельзя!

– Ты ж вроде певец, а не музыкант, Паш, – гораздо спокойнее добавил из-за двери папа. Видимо, родители вместе собирались ко сну, вот и негодовали.

– У меня концерт через два дня, не мешайте!

И тут Павел понял, что язык его – враг его.

– Какой ещё концерт, какие два дня?! – Наталья Максимовна грубо влетела в комнату, – всё не унимаешься, хочешь бабушку до инфаркта довести?

– Это вы меня хотите довести! – заорал Паша, под конец фразы сорвавшись на хрип после целого вечера вокала. Гитара полетела на пол, струны тревожно дёрнулись.

– Сын, ты чего такой нервный? Кричишь, крушишь имущество. Ты на него заработал?

В проёме появился Виталий Евгеньевич, типичный постсоветский папа в трениках и майке, но, в отличие от многих, вовсе не семейный тиран, не бездельник и не пьяница. Но в глазах сына он сейчас был олицетворением «законов и погон», которые надо в костёр.

– Нечего меня попрекать деньгами! Просираете жизнь свою, пашете за копейки, рабы!

– Ты обороты сбавь с отцом, – сказал папа, – а то и этих копеек лишишься. Будет восемнадцать – никто не держит, иди, работай, становись звездой. А то и раньше. Твой дед в двенадцать на фронт просился!

Павел подавил глухую ярость, несколько раз ударив кулаками по дивану.

Отец и мать ушли. Паша остался один в комнате. В голове была смесь злобы, отчаяния и желания мести… самому себе. Короче говоря, парню хотелось самоубиться. План, на самом деле, был готов давно, но таился на задворках сознания, как бомба с часовым механизмом.

Выглядел молодой имперец не слишком парадно, щеголяя спортштанами «Ададис» и потëртой ветровкой. Рядом с ним шли работяги и старички, искреннее празднующие Первомай в тем же рвением, как православные – Пасху. Константину стало их жалко: как ни крути, а Советы в прежнем виде не вернуть. К тому же, у коммунистов не было героя, что умер за них. В основном большевики убивали других.

Но были на митинге и другие носители красной символики. Не простаки, вспоминающие колбасу и пломбир, а идейные коммунисты из «Левой армии». Помимо красных стягов, борцы пролетариата идеи несли транспаранты с надписями «Долой трудовое рабство!», «Нет буржуям всех мастей», «Ленин – не память, а руководство к действию». И тут Костю как током ударило. Ещё на одном плакате была размашистая надпись чёрным цветом:

Меж двух строк, в центре плаката, парень увидел перечëркнутые картинки: кулич, крашеное яйцо и… лик Иисуса Христа. Точнее, не лик, а мультяшно-схематичное изображение.

У Константина помутилось в глазах.

В это время Максим, Дамир и Надя стояли на окраине митинга со стягом нацкомов в руках. Из краснознамённой толпы к ним вышел мужчина и, подняв кулак левой руки, крикнул:

– Но пасаран!

Партийцы не решились отвечать ему зигами: мужчина выглядел хорошим бойцом, а его символика вкупе с цветом подтяжек и шнурков безошибочно выдавала бойца антифа.

Надежда же опешила, будто увидела чудовище Франкенштейна: тело с пришитой чужой головой.

– Ваня! – вскричала она, но не решилась подойти.

– Для друзей просто Бес, – улыбнулся боец, – да-да, сегодня я не при галстуке. С праздником, товарищи. Хоть вы и сторонники фашизма, что является диктатурой наиболее реакционных и шовинистических...

Максим подался вперёд, дабы объяснить собеседнику «синтез Чернова», но не успел: из толпы выбежали сразу пять милиционеров. Один из них показал «ксиву» и представился, а затем громогласно сказал:

– Соколов Иван Львович, вы задержаны за произнесение экстремистских лозунгов.

Ты когда-нибудь была против того, чтоб я был крещён?

Елена Витальевна тяжело вздохнула и положила на блюдечко недоеденный пирожок с яйцом и рисом. Потом отхлебнула чай из кружки, будто для храбрости, и начала...

– Да, Павлик, я твоей маме сказала не крестить тебя. И в храм не водить. Они с папкой и не спорили. Сама-то я с детства веровала, в потом, прости, Господи, как оборвалось всё. Когда дед твой погиб. Тебя-то и на свете не было.

Слово «погиб» резануло Пашу: согласно рассказам родителей, Максим Семёнович умер от инсульта.

– Веровала я, Паш, а дед Максим веровал ещё больше. Диссидент он был, Союз не переносил на дух, в партию не пошёл – за копейки горбатился, кочегаром, дворником. Хотя математику знал, литературу нашу и зарубежную, стихи писал, статьи, рассказы...

Упоминание стихов всколыхнуло душу Павла. Они с дедом оба поэты, получается?!

– Дед подпольно книги распространял. Евангелие, писателей-эмигрантов, иностранцев каких-то. Умер он прям на улице, шёл-шëл – да упал. Может, по голове дали. Милиция и доктора, сталбыть, замели это дело под ковёр. Вот после этого я веру и бросила, раз она Максимку моего сгубила.

По щеке бабули покатилась слеза.

– Вот и отвадила я вас от религии. Когда ты родился, Союз уже трещал, а потом и Церковь Ельцин разрешил.

Фамилия бывшего президента вызвала у Паши воспоминания о Партии. Личность Бориса Николаевича у черновцев воспринималась примерно как Иуда в Библии. Интересно, чем сейчас заняты Надя, Макс, Дамир?