«Это как?»

– Мне все еще очень плохо (молчит).

– Расскажете поподробней?

– Не-а (вздыхает). Просто очень плохо.

– Да, я вижу. Расскажите, что у вас сейчас внутри происходит.

– Ничего особо не происходит. И слишком много всего происходит.

– В одно и то же время – ничего особо и слишком много?

– Да.

– Это как?

Это одна из первых сессий с клиенткой «Джей» (ссылки на эту книгу и другую литературу, как обычно, будут внизу текста). Сцена почти неподвижна, в ней мало событий, много пауз и состояние, которое трудно превратить в рассказ.

Незадолго до этой сессии арестовали ее молодого человека, с которым они были в отношениях три месяца. Расследование все еще продолжается, поэтому она не может рассказать обо всем, но одно она знает совершенно точно – без его физического присутствия ее жизнь не имеет смысла. Она плачет и признается, что только он мог по-настоящему ее понять, только рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, а теперь, в разлуке, он обязательно о ней забудет. Все другие значимые отношения на этом фоне перестают иметь хоть какой-то вес.

Дальше на этой сессии терапевт помогает Джей придать случившемуся форму рассказа. Они вместе собирают, что же все-таки произошло, что ей известно, чего она не знает и чего она так боится, а что в этой истории и вправду сейчас невозможно обозначить прямо.

При этом терапевта интересует не только событие как внешняя реальность – хотя, конечно, и оно тоже; арест близкого человека, расследование, их разлука и неопределенность, что будет дальше – это все важные вещи, и их нельзя обходить стороной или отбрасывать как что-то второстепенное (например, относиться к этому лишь как к так называемому «манифестному» – поверхностному – материалу для последующей символизации).

Но не менее важно и другое: а как это событие продолжает жить внутри Джей. Что происходило с ней тогда? А что происходит сейчас, когда она пытается об этом рассказывать? Где у нее появляются слова, а где рассказ вдруг обрывается? Где вместо истории идут слезы или возникает немое оцепенение, или что-нибудь еще?

Мы видим, что терапевт не спешит объяснять клиентке, что она чувствует и что все это значит. Он не производит за нее смыслы и не становится тем, кто лучше нее знает ее внутренний мир. Он остается в позиции заинтересованного не-знания.

Само собой, внутри у терапевта много чего происходит, он что-то замечает, что-то с чем-то связывает, чувствует что-то, формулирует какие-то гипотезы, – но не торопится что-то из этого озвучивать. Кажется, что он оставляет за Джей право быть источником знания о собственном переживании. Его вопросы создают пространство, в котором переживание может постепенно стать различимым, может быть, сначала как телесное состояние, потом как фрагменты истории, а потом, может, и как конкретные чувства (не обязательно за одну встречу, может, за десятки таких встреч).

«Это как?».

«А что вы можете мне сказать?».

«Можем ли мы вернуться к тому моменту?».

«А расскажите мне о Лекси» (Лекси – собака Джей, «единственное, благодаря чему я сейчас жива»).

Конечно, за этими простыми вопросами стоит определенная терапевтическая позиция и – шире – взгляд на то, что вообще происходит в терапии. Видно, что терапевт не торопится придать форму чужому опыту, он пока ничего не называет, не объясняет, а, скорее, следует за тем, что уже есть в ее сознании или находится совсем рядом с ним (это могут быть какие-то кусочки рассказа, иногда паузы, телесные реакции, если он такие заметит).

Возможно, этот терапевт сказал бы нам, что ему важно сначала восстановить у Джей способность думать. А мы могли бы переформулировать, что, возможно, он пытается создать пространство, в котором они, совместно и постепенно, смогли бы превратить это сырое, затапливающее состояние во что-то, к чему можно приблизиться, задержаться с ним в контакте, во что можно повсматриваться, а там – попозже – и поразмышлять.

Пока ее сильная боль существует как нечто тотальное и безымянное, она, как мы видим, легко сливается у нее с единственным выводом, что без молодого человека жить невозможно, или даже вообще не стоит. Но если между переживанием и этим выводом появится хотя бы небольшой зазор, изнутри него появится больше возможностей как-то с этим состоянием обращаться.

Тут не могу не вспомнить Гарри Салливана (одного из основателей интерперсонального психоанализа), который считал, что самая большая ошибка, которую может допустить интерперсональный аналитик, это считать, что он знает, в чем заключается опыт другого человека. Интересная эпистемическая позиция для психоанализа, правда?

И здесь же вспоминается его «detailed inquiry» (можно по-разному перевести – и как детальное расспрашивание, и как подробное исследование опыта клиента).

На первый взгляд, по своей фактуре оно почти противоположно тому мягкому приглашению к рефлексии, которое мы видим в виньетке. Тут у нас – осторожное «это как?», «что вы можете мне сказать?», «можем ли мы вернуться к тому моменту?». А у Салливана – более активное, конкретное, иногда почти дотошное исследование обстоятельств жизни (кто, где, когда, как именно, в какой последовательности, что было сказано, что произошло потом и все в таком духе).

Но в основе и тут, и там лежит схожая позиция, при которой терапевт не подменяет несформулированный опыт клиента готовым знанием о содержании этого опыта, а скорее восстанавливает или создает условия, в которых форма и формулировки придут своим чередом в совместном процессе (некоторые называют это герменевтическим сотрудничеством).

Салливан «восстанавливал» взаимодействия клиентов с другими людьми едва ли не покадрово: кто что сказал, в каком порядке, каким тоном, что было непосредственно перед этим и сразу после, как человек понял реакцию другого, чего ожидал и так далее. Позже, в 1970-1980-х, Эдгар Левенсон, человек-мост от интерперсонального психоанализа к реляционному, сделает это чуть ли не центром своей терапевтической позиции и будет называть это погоней за конкретикой (pursuit of the particular): «Что именно он сказал?», «Что вы сделали сразу после?», «Когда именно стало невыносимо?».

Конечно, это не была фактология ради фактологии, никто не полагал наивно, что они сейчас восстановят некоторую историческую истину – нет, конечно! Все эти подробности нужны были не для того, чтобы составить протокол события, а чтобы приблизиться к тому, как событие организовано в опыте человека.

У Салливана это также было связано с понятием избирательного невнимания, когда часть происходящего может просто не попадать в поле осознавания, и тогда человек не видит/не переживает ситуацию целиком, что-то пропускает, сглаживает, что-то не связывает между собой и пр. И тогда дотошная конкретика (понятное дело, заданная в уместный момент и правильном тоне) может постепенно возвращать эти фрагменты опыта или натыкаться на нерепрезентированные зоны, что тоже открывает путь для дальнейшей работы.

Позже в интерперсональном психоанализе эта идея, конечно, усложнялась. Становилось все важнее понимать не только зачем нужна конкретика, но и когда она действительно помогает, в какой порции, из какой позиции задается вопрос и в какой момент такое расспрашивание перестает быть терапевтическим и начинает переживаться как допрос или уход.

Значит ли это, что такую позицию заинтересованного не-знания и отказа от преждевременного объяснения все-таки стоит считать привилегированной, более правильной?

Есть школы, в которых так и считалось – а где-то считается до сих пор, – и у них есть веские аргументы. Есть школы, где, наоборот, ценится более эпистемически уверенная, интерпретирующая позиция, где считается важным, чтобы именно терапевт предлагал форму и смыслы. Есть и те, где терапевт вообще в основном молчит, и там тоже свои аргументы. Да много чего есть.

А есть такие коллеги, как интерперсональный/реляционный аналитик Филип Бромберг, который писал, что у него будут вопросы к любой позиции, которую терапевт удерживает жестко и не дает отношениям ее модифицировать, порой почти до неузнаваемости (еще раз, это не просто красивая фраза – в случае интерперсональных и реляционных коллег реально почти до неузнаваемости). У него были разные объяснения, почему это важно, но в рамках данной заметки возьмем только одно из них: позиция, не поддающаяся пересмотру, перестает быть живым элементом того, что возникает между двумя людьми, тем, что творится ими совместно, – и рискует стать процедурой, которую один человек исполняет в присутствии другого.

Но главное даже не это. Если спуститься от абстрактного разговора о том, какая терапевтическая позиция «лучше», прямо в кабинет, становится видно вот что.

Вопрос терапевта – как и его молчание, интерпретация, пауза, взгляд, уточнение, смена темы – никогда не звучит в вакууме. Он звучит внутри пространства отношений.

Разные подходы будут называть это пространство по-разному и подсвечивать в нем разные регистры: реляционное поле, матрица переноса-контрпереноса, система взаимных регуляций, петли обратной связи, оживающая история привязанности клиента, сценарий стыда, защитная организация опыта. И, я думаю, вы могли бы продолжить этот список и внести туда много чего еще.

Но как бы мы это ни называли и что бы мы в нем ни выделяли, смысл остается один: любое действие и любое бездействие терапевта попадает не в нейтральную среду. Оно оказывается внутри уже существующей, пусть часто не осознанной, системы ожиданий, страхов, надежд, способов защищаться и способов искать контакта. Играет роль и момент, тон, история отношений, состояние клиента, состояние терапевта, то, что уже происходило между ними раньше, и то, какая бессознательная сцена в этот момент начинает разыгрываться.

Поэтому один и тот же вопрос может лечь совершенно по-разному.

«Что именно произошло?» – для одного клиента может стать приглашением к ясности и опоре. Для другого – пережиться как допрос. Для третьего – как знак подлинного интереса. Для четвертого – как требование отчитаться. Для пятого – как попытка терапевта уйти от боли в детали. И, опять же, мы с вами можем придумывать варианты еще очень долго, все люди ведь разные, не так ли?

Например, подробный расспрос мог бы тяжело лечь там, где он оказывается повторением опыта, в котором у человека уже отнимали право на тайну, приватность и собственные границы.

С Джей это легко представить. Она ведь прямо говорит, что идет следствие и о многом она не может рассказывать. Кто знает, как легли бы на нее конкретные уточняющие вопросы в этот момент? Возможно, они переживались бы не как интерес терапевта и не как помощь в восстановлении опыта, а как продолжение той же следственной процедуры. Тогда они не помогали бы превращать сырое, затапливающее состояние в нечто мыслимое, а сами становились бы тем, от чего нужно защищаться.

Но в другом контексте – или даже с тем же человеком, но в другой момент отношений – та же конкретность может оказаться чем-то прямо противоположным, например, не вторжением, а заботой, или не допросом, а знаком того, что терапевту действительно важно понять и что он готов вникать не в абстрактную проблему клиента, а в детали этой, реальной жизни. Что он не ограничивается общими словами сочувствия и понимания, а хочет быть рядом именно с тем, как оно произошло и как переживается изнутри.

Когда внутри хаос, подробный расспрос может стать не вторжением, а внешней структурой, на которую можно опереться. В таком случае терапевт как будто бы на время одалживает клиенту способность организовывать опыт, например, «собирает» разорванную последовательность, различая «сначала» и «потом», само событие и выводы о нем.

И пока собственная способность связывать происходящее временно не работает, такая структура может быть не ограничением свободы, а – наоборот – условием, при котором вообще можно хоть как-то обо всем этом говорить. А мягкое «расскажите, что вы чувствуете» для другого клиента – или для того же человека, но в другой момент – может прозвучать, например, не как бережность, а как пустота, когда слишком уж много пространства без какой-либо опоры (а иногда даже как скрытое требование самому организовать то, что сейчас ну никак невозможно организовать). А порой открытый вопрос слышится не как уважение к свободе клиента, а как безучастность: «Вы сами не понимаете, что тут можно чувствовать?»; «Вы оставляете меня с этим одного».

Насколько бы нам легче жилось и работалось, если бы в жизни все сводилось просто к уместному или неуместному вопросу (в режиме нолик/единичка, правильно или неправильно). Но ведь нередко бывают и более сложные варианты.

Наверное, все мы сможем представить ситуацию, когда подробный расспрос может быть заботой и обнажением одновременно, желанным и невыносимым в один и тот же момент. Особенно это актуально в состояниях, где граница между условными «пожалуйста, увидьте меня» и «я не выдержу, если меня увидят» становится совсем уж тонкой.

Вспомним Джей: «Ничего особо не происходит. И слишком много всего происходит». Это ведь похожая одновременность. И в ее случае это не какое-то противоречие, которое нужно побыстрее разрешить, нет, это – то, как опыт «существует» в этой тяжелой ситуации, и этот опыт пока не может обрести ясные очертания.

К тому же, расспрос иногда может задевать стыд, и не всегда потому, что терапевт спрашивает слишком грубо или, допустим, рано, а потому, что сама конкретика может сделать видимым то, что человеку сейчас трудно в себе вынести. И тогда вопрос терапевта может откликаться сразу в двух регистрах, в духе – «Наконец-то кто-то пытается меня понять» и одновременно – «Пожалуйста, не смотрите туда».

В этой точке захотелось вздохнуть, как все сложно… но куда деваться. Давайте добавим еще один (который далеко не последний) слой и будем закругляться.

Клиент ведь слышит не только саму формулировку вопроса, но и воспринимает (неважно, сознательно или неосознанно), откуда этот вопрос произнесен. Из живого интереса? Из тревоги терапевта? Из желания поскорее сделать что-то «правильное»? Из теории? Из усталости? Из осторожности? Из чего-то еще?

Разница между «мне правда важно понять, кто такая Лекси в вашем мире» и «сейчас я задам вопрос про Лекси, потому что сейчас целесообразно сделать подобный клинический ход» может быть слышна, даже если формулировки совпадают почти до буквы. И тогда один и тот же вопрос – «расскажите мне о Лекси» – может означать очень разное.

А что будем делать с историей клиента? Человеку с опытом интрузивного родителя настойчивый расспрос будет отзываться совсем иначе, чем клиенту с историей эмоционального пренебрежения – для которого тот же расспрос может оказаться первым в жизни опытом, что кто-то вообще хочет знать подробности его существования.

Поэтому, мне кажется, мы не можем просто сказать, что мягкое любопытство бережно, а подробный расспрос – нет. Как и наоборот – что расспрос всегда копает глубже. Но это не значит, что у нас «лапки» и ничего определенного сказать нельзя. Можно, а порой и нужно. Просто говорить приходится не о том, какая интервенция замечательна вне всякого контекста, а о более занудном: при каком состоянии, в какой момент, при какой истории и из какой позиции она становится тем, чем может стать.

Порой полезно потопать вверх, к смыслам, а порой – вбок, к собаке, а порой никуда не топать, а порой… ну, вы поняли, просто поставим многоточие…

Спасибо четвероногим. Лекси.

А вам спасибо, что читаете – я всегда радуюсь, когда вы читаете и откликаетесь!

Александр Левчук
05.07.26

Литература:

Bromberg, P. M. (1991). On knowing one's patient inside out: The aesthetics of unconscious communication. Psychoanalytic Dialogues, 1(4), 399–422.

Bromberg, P. M. (1998). Standing in the spaces: Essays on clinical process, trauma, and dissociation. The Analytic Press.

Foehl, J. C. (2008). Follow the fox: Edgar A. Levenson's pursuit of psychoanalytic process. The Psychoanalytic Quarterly, 77(4), 1231–1268.

Hoffman, I. Z. (1998). Ritual and spontaneity in the psychoanalytic process: A dialectical-constructivist view. The Analytic Press.

Levenson, E. A. (1972). The fallacy of understanding: An inquiry into the changing structure of psychoanalysis. Basic Books.

Levenson, E. A. (1983). The ambiguity of change: An inquiry into the nature of psychoanalytic reality. Basic Books.

Levenson, E. A. (1988). The pursuit of the particular: On the psychoanalytic inquiry. Contemporary Psychoanalysis, 24, 1–16.

Stern, D. B. (1997). Unformulated experience: From dissociation to imagination in psychoanalysis. The Analytic Press.

Stern, D. B. (2010). Partners in thought: Working with unformulated experience, dissociation, and enactment. Routledge.

Sullivan, H. S. (1953). The interpersonal theory of psychiatry. W. W. Norton.

Sullivan, H. S. (1954). The psychiatric interview. W. W. Norton.