Эрнест

Ты просыпаешься от стука. За окном только-только сереет, воздух в избе прохладный и пахнет сухими травами. Бабушка ещё спит, и ты, кутаясь в шерстяной платок, на цыпочках идёшь к двери, сердце отчего-то сжимается.

Ты знаешь, кто это, ещё до того, как открываешь дверь.

Эрнест стоит на пороге. На нём военная форма, но без привычной фуражки, и от этого что-то в его облике кажется тебе беззащитным. Он всегда был собран, а теперь ты видишь, как плечи его напряжены, а в глубине светлых, холодных глаз — что-то, похожее на тень.

Ты помнишь, как впервые услышала этот голос.

Тогда, у старого колодца. Ты пришла за водой ближе к вечеру, как часто делала, если утро выпадало слишком хлопотным. Деревня стояла рядом с военной базой, и дорожка к колодцу вилась как раз мимо северной стены. Ты не боялась этого места, хоть бабушка и ворчала.

В тот день ты уже поставила полное ведро на землю, разминая затёкшие пальцы, когда со спины раздался шаг. Резкий, чужой. Ты обернулась быстрее, чем успела испугаться.

Перед тобой стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмно-зелёной форме, с офицерской выправкой, которая ощущалась в каждом движении.

— Извини, — сказал он, чуть склонив голову. — Не хотел напугать.

— Вы и не напугали, — ответила ты, хотя сердце всё ещё стучало где-то у горла. — Я привыкла к военным.

Он поднял бровь — едва заметно.

— Это хорошо. Здесь их много.

В тот вечер он проводил тебя до дома. Нёс ведро, и на его фоне ты казалась себе маленькой и невесомой. Вы почти не разговаривали — лишь обменялись парой фраз о погоде и о том, какой суровой ожидается зима. Но у калитки он задержался на мгновение дольше положенного, глядя на тебя так, будто хотел запомнить.

С того времени всё изменилось.

Ты стала замечать его повсюду. Иногда — на плацу, когда он отдавал приказы, и голос его звенел сталью. Иногда — у ворот базы, когда он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на дорогу, ведущую в деревню. Ты носила ему еду, сначала — под предлогом благодарности за помощь, потом — уже не ища оправданий. Он принимал пироги и хлеб сдержанно, но ты видела, как теплеют его глаза, когда он разворачивает ткань и чувствует запах тёплой выпечки.

Теперь, стоя на пороге в рассветном тумане, он смотрит на тебя, и это молчание звенит громче любых слов.

— Что-то случилось? — твой голос дрожит.

— Я должен уехать, — говорит он. Слова падают тяжело, как камни в воду. — Приказ пришёл ночью. К полудню я должен покинуть гарнизон.

Ты чувствуешь, как земля уходит из-под ног. Крепче сжимаешь платок, будто он может удержать тебя от падения.

— Надолго?

Эрнест делает шаг вперёд, и ты отступаешь в сени. Здесь, в полумраке, он кажется ещё выше, ещё ближе. Пахнет от него морозом, железом и чем-то неуловимым — тревогой, дорогой.

— Не знаю. Может, навсегда.

Он не отводит взгляда, и ты впервые видишь, как сквозь привычную сдержанность проступает что-то дикое, почти отчаянное. Это пугает сильнее любых слов.

— Я пришёл не прощаться, — его голос ломается на полуслове, и он замолкает, сжимая челюсти.

Ты молчишь. Боишься, что если скажешь хоть слово, расплачешься.

— Я пришёл забрать тебя с собой, — говорит он глухо. — Знаю, что не должен. Знаю, что это эгоистично. Но я не могу уехать и оставить тебя здесь.

Он делает ещё один шаг, и теперь ты чувствуешь его дыхание на своих волосах. Он не касается тебя — пока не касается, — но воздух между вами натянут, как струна.

— У тебя есть бабушка, дом, корни, — продолжает он, будто уговаривает сам себя.— А у меня — только служба, приказы и бесконечная дорога. Я не знаю, что могу тебе дать. Но я знаю одно.

Эрнест наклоняется, заглядывает в твои глаза. Впервые за всё время его лицо не холодное. В нём проступает то, что он прятал за сталью и молчанием — страх потерять тебя.

— Если ты останешься, я всё равно буду возвращаться сюда в мыслях каждую чёртову ночь. Каждую. И это будет хуже любой войны. Поэтому я прошу тебя, поехали со мной. Я не обещаю тебе лёгкой жизни. Я не умею быть мягким. Я не знаю, что такое семья. Но я готов научиться. Готов попытаться. Только не заставляй меня уезжать в одиночку.