Эпилог.
Дорогу до квартиры Олег вспоминал с трудом. Он был здесь всего пару раз, да и то — когда приходилось тащить Вадима домой в стельку пьяного. Теперь же ноги сами вели его, будто на автопилоте, но в голове всё время крутилась одна мысль: а что, если Вадим не пустит? Что тогда? Плана «Б» у него не было. Никуда идти, нечего делать.
Стуча в дверь, он уже почти готовился развернуться, но дверь распахнулась слишком быстро — Вадим, кажется, даже не посмотрел в глазок.
— А… с тобой что? — вырвалось у блондина.
Волков сначала даже не понял, о чём речь.
— Что со мной? — переспросил он.
Жест пальцем, ткнувшим в его скулу, всё объяснил без слов.
— Давай не на пороге, — выдохнул Олег.
До того момента, пока ему прямо не указали на раны, он будто не до конца осознавал, насколько сильно болит тело. Зайдя в прихожую, он не выдержал и буквально сполз по стене вниз.
— Ты с кем так?..
— С отцом, — коротко ответил он.
Молчание. Дракон будто примерял в голове эту информацию, осознавая, что их ждёт не пара ночёвок, а, возможно, сожительство. И именно с этого Олег и начал:
— У меня с собой от силы тысяч двенадцать. Если ты жмот, могу платить. Мне бы хотя бы нормально отоспаться…
Вадим скривился, но махнул рукой:
— Да хуй с этим. Ты сам-то как до меня допёр? Лифт ведь всё ещё сломан, а до восьмого этажа пешком в таком состоянии — это насилие над организмом.
Олег промолчал. То ли не слышал, то ли уже полузакрыв глаза проваливался в беспокойный полусон, зажатый между болью и усталостью.
Вадим вздохнул, подхватил его под руку, довёл до дивана в гостиной, притащил воды и какие-то таблетки — скорее всего, обезболивающее. Олег даже не разглядел, что именно. Он проглотил их машинально и почти сразу отключился.
***
Следующие три дня превратились в вязкую пустоту. Олег либо спал, либо снова проваливался в болезненное забытьё, из которого выходил только для того, чтобы снова почувствовать жгучую боль в теле. Внутри было не легче: пустота, обида, глухая тоска.
Он не видел смысла вставать с кровати. Лежать казалось единственным способом выдержать тяжесть происходящего.
— Может, хоть поешь? — пытался уговаривать Вадим, заглядывая в гостиную.
Олег качал головой или отмахивался:
— Не хочу.
Он не хотел ничего. Ни еды, ни разговора, ни даже облегчения. Вадим иногда ворчал, иногда ругался, но оставлял его в покое.
***
На следующее утро к боли добавилось старое, но с другой силой чувство. Не сон, не усталость, а будто нестерпимый внутренний зуд. Какое-то хищное чувство, обострённая интуиция, словно его внутренности предупреждали: всё катится к пропасти. Тревога поднималась волнами, и каждый раз он хватался за одеяло, как за спасение, пытаясь сбросить с себя это липкое ощущение.
Он не понимал, в чём дело. Может, это от потери Серёжи? Или предчувствие, что Давид не оставит всё так? А может, просто изломанное тело и дни боли свели с ума его восприятие?
Но это чувство не отпускало. Оно сидело внутри, острое, почти физическое, как зуб в ране. Олег ловил себя на мысли: что-то уже случилось или только случится?
А он ничего не мог. Лежать — вот и всё, на что хватало сил.
Так три дня и прошли: сон, боль и эта мучительная, непереносимая интуиция к беде, от которой он не мог ни избавиться, ни спрятаться.
***
Утро встретило его пустотой. Серёжа, не умывшись и не позавтракав, снова взял телефон и уставился в чужой профиль. Вчерашняя дрожь прошла, осталась только липкая тяжесть. Войти — значит снова почувствовать себя вором. Не войти — значит потерять даже иллюзию, что он рядом.
Он несколько раз прикладывал палец к кнопке входа, но каждый раз убирал руку. Внутри всё протестовало: это неправильно. Он предал доверие, пусть даже и не заслуженное.
Вместо этого он просто открыл диалоги, перечитал отправленные с чужого имени строки. Они были короткими, сухими. Пустыми. В них не было Олега — и именно это жгло сильнее всего.
Прошёл день. Потом ещё один. Серёжа возвращался в аккаунт, смотрел, не появилась ли хоть одна новая переписка. Пусто. Ни одного сообщения. Будто весь мир забыл о существовании Олега.
А он всё надеялся. Сначала — что кто-то напишет. Потом — что хоть одно уведомление дрогнет экран. Но ничего не происходило.
Серёжа долго смотрел в экран. В голове стучала одна мысль: «Все уже знают. Все в курсе. Мне здесь больше нечего делать».
Сердце ухнуло вниз. Он вышел из аккаунта, стер сохранённый пароль и уронил телефон рядом.
И впервые за это время позволил себе признать: да, теперь он действительно потерял его.
***
Олег был единственным человеком во всей его жизни, кто казался своим. Не по крови, не по документам — а по внутреннему, невидимому родству. И всё, что оставалось от этого — пара строк в переписке, написанных чужой рукой. Он украл их у самого себя. Попытался обмануть пустоту, но она оказалась сильнее.
Теперь пустота была всюду. В комнате. В груди. В будущем.
Он ловил себя на мысли, что не чувствует ничего. Ни голода, ни усталости, ни желания что-то делать. Только гулкую, тошнотворную боль внутри, от которой никуда не скрыться. Каждый вдох словно рвал горло, а сердце билось медленно и тяжело, как будто неохотно соглашается продолжать.
«Зачем?.. Зачем мне всё это?» — снова и снова звучало внутри.
Он вспоминал, как однажды Олег написал ему что-то простое, тёплое. Как он улыбнулся тогда. И теперь от этой памяти становилось ещё хуже. Всё, что напоминало об Олеге, больно выворачивало изнутри: и смех, и переписки, и даже то, как он просто ждал сообщений.
А теперь ждать больше нечего.
Серёжа лежал на кровати, уставившись в потолок. Он чувствовал себя ненужным, выброшенным, сломанным. В голове гулко отдавалась мысль: за всю жизнь у него был только один человек. Один. И тот ушёл.
И не оставил ничего. Ни обещаний, ни надежд. Только разорванную душу и тишину.
***
На вечер третьего дня он уже не выдержал. Боль притупилась, но вместе с ней встать с постели стало делом выживания: если он ещё раз останется один на один с этим липким страхом, то просто свихнётся.
— Я домой схожу. Вещи заберу, — бросил он Вадиму.
Тот только скептически посмотрел, будто уже ничему не удивляясь, но спорить не стал.
***
Подходя к подъезду, Олег ощутил, как внутри всё похолодело. Сердце билось слишком быстро, дыхание перехватывало — не просто тревога, а животный страх, будто его самого сейчас поведут на заклание.
Он толкнул дверь квартиры, и ноги подкосились.
Бордак. Куча вещей, брошенных как попало, комп, стол, одежда — всё было вывернуто наизнанку, словно кто-то с остервенением перевернул его жизнь наружу.
И тишина. Такая, что звенело в ушах.
Будто на подсознательном уровне он всё понял. Паника. Дикая паника окутала с головой так, что руки стали холодными будто обмороженные и тряслись так же. Забежав во все комнаты и оставалось проверить лишь одну, он будто ожидал увидеть подобное, но реакцию не подделать.
Мир под ногами будто провалился под землю.
В нос сразу ударил тяжёлый, удушливый запах. Воздух был неподвижным, вязким, мёртвым.
В центре комнаты, под люстрой, висело тело Давида.
Ноги чуть касались пола, кончики пальцев еле-еле дотрагивались до паркета, голова безжизненно склонилась набок. В петле верёвки — тот самый человек, который всего несколько дней назад бил его до синяков и крови. Его отец.
Олег застыл. Ни звука, ни крика — только ледяная пустота внутри. Сердце не билось быстрее, наоборот, словно остановилось, отказавшись признавать реальность.
И только одно: вот она, эта интуиция. Вот, что всё это время жгло его изнутри, не давая успокоиться.
Он шагнул ближе, и каждый шаг отдавался в висках, как гулкий удар. В комнате было разруха и хаос: книги на полу, вещи разбросаны, бутылка водяры опрокинута. Как будто человек бился с чем-то невидимым, а в итоге сдался.
Олег заставил себя поднять голову. Смотрел на Давида — и в груди сжималось странное, противоречивое чувство. Ненависть, которую он хранил. Злость за каждый удар, за каждый унизительный взгляд, за последнюю встречу, где он сам едва ушёл живым. Но вместе с этим — острая, почти физическая тяжесть. Потому что теперь всё кончено. Потому что не осталось возможности высказать всё, что он хотел.
И он вдруг понял, что их история завершилась вот так: не криком, не примирением, не прощением — а петлёй на шее.
На столе валялся лист бумаги, телефон отца и его кулон. Лист бумаги мятый, с жирными пятнами, будто от пальцев, вытирающих слёзы или пот. Олег протянул руку, взяв их.
Корявые строки. Почерк неровный, буквы плясали, местами слова были вычеркнуты и переписаны. Он читал, и каждое слово будто вонзалось внутрь.
«Олег… Я очень надеюсь, что ты это прочитаешь. Я никогда не умел быть отцом. Всё, что я делал — это ломал тебя. Кричал, бил, унижал… вместо того, чтобы защитить. Мне стыдно. Я понимаю, что уже не исправлю всего, что натворил, но это можешь сделать ты без моего существования.
Без твоей мамы я стал пустым. Я не выдержал. Правда в том, что я просто не сумел жить дальше.
Ты — единственное, что у меня оставалось. И я всё испортил. Татьяна, в которой я искал её, поставила точку в этом всём.
Если ты не простишь, то хотя бы пойми, какой груз я нес на сердце все это время. Это меня не оправдывает, но уже ничего не сделаешь.
С недавнего времени я знаю, кем ты есть. Признаю, что для каждого родителя это страх принять таким, какой есть твой ребёнок. Я гнал от себя эту мысль, а в итоге гнал и тебя. Но ты имеешь право быть собой. Ты имеешь право любить. Я был неправ, что пытался это в тебе сломать, хоть до сих пор не понимаю всей сути.
Живи, как хочешь, но прошу, не будь таким, как я».
Рука дрожала. Записка будто обжигала.
Олег сжал её и кулон в руках так сильно, что бумага смялась в комок, а кулон острием врезался в кожу. Хотел выругаться, заорать, разорвать её — но не смог. Просто стоял среди этого хаоса, а перед глазами висела эта неподвижная фигура.
Он вдруг ощутил, что сил нет ни на ненависть, ни на прощение. Осталась только пустота. Та же, что стояла в комнате — тяжёлая, мёртвая, давящая на грудь.
И в этой пустоте он понял: теперь жить придётся уже только ему. С этим знанием. С этой сценой. С этой запиской.
***
Вдруг тишину разорвал резкий звук.
Олег вздрогнул так, что едва не выронил всё из рук. Телефон на столе завибрировал и зазвонил. Экран мигал — Татьяна.
Секунды тянулись мучительно долго. Сердце било в висках, руки дрожали так, что кнопку «ответить» он нажал только с третьего раза.
— Алло?.. — голос предательски сорвался, охрип. — Он… он…
На том конце повисла пауза. Секунда, другая — и вдруг тяжёлое, сбивчивое дыхание, словно удар под дых.
— Ч-что?.. — голос Татьяны дрогнул, сорвался на хрип. Она поняла и без окончания слов Олега. — Господи, Олег… Я… Я сейчас приеду. Ты слышишь меня? Немедленно выйди оттуда! Слышишь? Не оставайся в квартире!
Олег закрыл глаза. Казалось, что стены сжимались вокруг, запах становился невыносимым. Он кивнул — глупый жест, ведь она его не видела, — и выдавил:
— Хорошо…
— Я через двадцать минут буду, — Татьяна уже почти кричала, в её голосе звучало отчаяние, паника, но и твёрдость. — Просто выйди. Жди меня на улице. Пожалуйста, Олег, только выйди.
Он несколько секунд стоял, не в силах сдвинуться с места. Потом медленно обернулся к отцу — последний взгляд, в котором не было ни ненависти, ни прощения, только непереносимая тяжесть.
Олег отвернулся, сжал в кулаке записку и кулон — и шагнул к выходу. Каждый шаг отдавался в груди, будто сердце билось о рёбра изнутри.
В коридоре он задержался, обернулся ещё раз — и только теперь заметил мигающее на экране сообщение, написанное Татьяне Викторовне ещё несколько дней назад.
«Пристрой Олега в детдом, там же, где Серёжа».
Пальцы онемели. Горло сжалось так, что не было воздуха. Давид… даже уходя, всё ещё пытался устроить его жизнь. Своим изуродованным, неправильным способом — но пытался.
Олег закрыл глаза, прижал записку к груди и, будто спотыкаясь, вышел за дверь.
На лестничной клетке воздух был холодный и сырой — но по сравнению с мёртвым затхлым запахом квартиры он показался свежим, живым.
Он сделал первый глубокий вдох за эти бесконечно длинные три дня.
***
Олег провёл несколько дней после смерти отца, каждый из которых тянулся бесконечно. Сон и боль перемежались тревогой и паникой. Ни еды, ни слов, ни движений не хотелось — только лежать и ждать, пока кошмар закончится.
Похороны прошли словно не с ним: короткие речи, люди в чёрном, чужие лица, торопливый шорох земли. Всё это будто происходило за мутным стеклом, где у него не было права ни на слово, ни на слезу. Он стоял в стороне, чувствуя, что смотрит на чужую жизнь, хотя хоронили его отца.
Потом снова начались взрослые дни — звонки, бумаги, визиты из опеки, тяжёлые разговоры. Всё вокруг решали без него, и всё же рядом оставалась Татьяна Викторовна. Она вела его, держала за руку, и однажды, в редкую паузу между дверями и подписями, тихо сказала:
— Знаешь, я наблюдала за Серёжей. Теперь всё стало ясно — почему он плохо ел, почему вёл себя странно. Ему ведь тоже тяжело после твоей пропажи из его жизни, как ты говорил.
Олег вскинул взгляд. Внутри будто дрогнуло что-то живое. Серёжа… не просто знакомое имя, а человек, который так же молчал и не находил сил есть.
— Там, в детском доме, ты не будешь одинок, — продолжила она.
И впервые за эти тяжёлые дни Олег ощутил, что впереди есть не только чужие правила и взрослые решения, но и маленькая ниточка, которая связывает его с живым.
***
Серёжа брёл по коридору, пустому и гулкому. Его шаги тянулись тяжело, словно он нес не тело, а пустоту вместо души. Он уже смирился: Олега больше нет. Исчез. Умер для него. Потерян навсегда.
И вдруг — в конце коридора силуэт. Потом второй.
Татьяна. И рядом с ней — Олег. Настоящий. Живой.
Серёжа замер. Сердце сорвалось в пропасть. Он дрожащими руками снял очки, протёр глаза, снова надел. Но видение не исчезло. Это был он. Его Олег.
У Олега внутри всё оборвалось. Он увидел Серёжу — бледного, опустошённого, измученного ожиданием. И вдруг понял: этот человек всё это время ждал его, единственный не отпустил. Из груди поднялась такая боль и такая радость... Ноги Олега сами сорвали его с места. Он слишком долго страдал, чтобы тянуть этот момент дальше.
Оба побежали навстречу друг другу.
Серёжа не успел ни вздохнуть, ни шагнуть — Олег врезался в него, обнял так, будто боялся снова потерять. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось, слёзы жгли глаза.
Серёжа закрыл их обоих в руках, вцепился в него так же крепко. Горячие слёзы текли по щекам, и впервые за долгое время он плакал не от одиночества, а от того, что снова жив.
Они стояли в середине коридора, прижавшись друг к другу. Ни слова.
Слёзы. Объятие. Молчание.
Больше они друг друга не потеряют...