Эпилог

Прошло тринадцать лет.

За это время мир заклинателей успел измениться настолько, что иногда Цзян Чэну казалось, что он просто однажды проснулся в совершенно чужой эпохе.

Юньмэн разросся, стал богаче, шумнее и в то же время спокойнее: никаких ходячих мертвецов и раскопанных могил. Война постепенно стерлась, сгладилась временем, превратившись в набор историй, которые старшие заклинатели любили рассказывать молодым адептам долгими вечерами. За чашами обжигающего вина, под стрекот цикад и треск фонарей они вспоминали прошлое так, словно сами были героями легенд: преувеличивали размеры сражений, количество мертвецов и собственную храбрость, неизменно делая себя чуть благороднее, чуть мудрее и чуть смелее, чем были на самом деле.

Вот и сегодня Пристань Лотоса вновь наполнялась людьми.

Охота, которую организовывал Клан Цзян.

Трибуны возвышались над широким полем, украшенным флагами именитых кланов, и с самого утра всё пространство гудело человеческими голосами. Заклинатели занимали места целыми группами; главы кланов сидели ближе к центру, окруженные адептами, слугами и родственниками. Молодежь громко переговаривалась, с предвкушением обсуждая предстоящие выступления, пока старики ворчали о дисциплине, цокая ничуть не тише юнцов. Дети, которые только-только получили свои деревянные мечи, тянулись через перила, пытаясь разглядеть участников шествия раньше остальных.

Ветер лениво шевелил фиолетовые знамёна Юньмэна.

Цзян Чэн сидел выше остальных, в тени навеса, подперев пальцами висок. За эти годы резкость его черт стала только жёстче. Взгляд потяжелел, на лбу появились изломы, а голос давно научился заставлять замолкать целые залы без единого повышения тона.

Он смотрел вниз и ждал.

Сегодняшняя Охота была особенной.

Впервые в истории официальное приглашение получил не клан, а школа. Школа Темной Ци.

Само название ещё несколько лет назад вызвало бы панику и разговоры о истреблении, но времена изменились. После смерти Старейшины Илина мир заклинателей оказался вовсе не в том триумфе, которого ожидали великие кланы. Победа ощущалась слишком… дорогой.

Безночный Город, осады, бесконечные столкновения с лютыми мертвецами, внутренние конфликты между самими кланами — всё это оставило после себя слишком много пустот. Некоторые кланы лишились многих адептов, и в первые годы после бойни речи о наращивании власти уже не шло. Все были слишком заняты тем, чтобы просто удержать то, что осталось.

Особенно быстро начал терять позиции клан Цзинь. После «Выстрела в Солнце» именно Ланьлин Цзинь должен был окончательно возвыситься над остальными, но вместо этого Цзинь Гуаньшань буквально помешался на поисках тела Вэй Усяня. Официально говорилось о необходимости убедиться в его смерти, уничтожить остатки темного заклинателя и обезопасить мир. Но все прекрасно понимали правду.

Его интересовало не тело. Его интересовала Стигийская тигриная печать.

Почти все силы клана были брошены либо на поиски артефакта, либо на очередные экспедиции в Луанцзан. И каждая заканчивалась провалом.

Гора не покорялась. Барьеры не разрушались, а отряды бесследно исчезали, словно в глубинах этого проклятого места находилась необъятная черная дыра, сжирающая все, что оказывалось в ее поле действия.

Иногда возвращались лишь единицы — израненные, напуганные, рассказывающие о странных голосах в тумане, о мертвецах, которых невозможно убить, о Ци, разъедающей духовные каналы. Чем настойчивее Цзинь Гуаньшань пытался взять Луанцзан, тем больше людей терял. И постепенно недовольство внутри самого клана Цзинь начало расти. Именно тогда впервые выступил Цзинь Цзысюань.

Для многих это стало неожиданностью, потому что раньше его воспринимали лишь как высокомерного наследника, слишком избалованного богатством и вниманием. Но после произошедшего с Цзян Яньли он изменился. Особенно после того, как случилось невозможное — Яньли, которой пророчили жизнь калеки, пришла в себя, полностью исцелившись. До сих пор ее исцеление называли чудом и благословением Небес. 

Именно Цзысюань вместе с Цзинь Гуанъяо начал продвигать мысль о том, что клану необходимо перестать тратить силы на безумную погоню за прошлым. К нему стали прислушиваться. 

Однако заклинатели все еще не переносили Темный Путь.

Они презирали всё, что хотя бы отдаленно напоминало путь Старейшины Илина. Любой талисман, любая техника управления мертвецами, любое использование темной энергии вызывало отвращение. Но затем начали появляться вещи, которые невозможно было игнорировать. Амулеты, работающие эффективнее обычных защитных печатей. Компасы для поиска агрессивных духов. Талисманы подавления, с которыми могли справиться даже слабые заклинатели, и новые методы изгнания нечисти.

Формально великие кланы продолжали осуждать наследие Старейшины Илина, называя его путь опасным и порочным, но на деле многие адепты уже давно пользовались его наработками, просто стараясь не произносить вслух, откуда именно они появились. Особенно в этом преуспели те, чьи Золотые Ядра были слишком слабы для культивации и кого попросту не замечали.

Традиционная система была жестокой. Если у человека не хватало таланта к развитию Золотого Ядра, его возможности оказывались крайне ограниченными. Такие люди редко добивались высокого положения, редко становились полноценными заклинателями и чаще всего оставались на второстепенных ролях. Школа Темной Ци стала убежищем именно для них. Туда уходили люди, неспособные соревноваться с потомственными гениями великих кланов. Те, кого раньше отправляли домой с вежливым сожалением и словами о недостаточном духовном потенциале.

Заклинатели Темной Ци отлично справлялись с лютыми мертвецами, проклятыми местами и зараженными территориями, куда обычные адепты старались не соваться. Они начали брать заказы, от которых отказывались великие кланы. Обыватели часто судачили о том, что появись такие таланты намного раньше, Глава клана Не не погиб бы от искажения Ци. О Старейшине Илина в таком контексте почему-то не судачили. А еще в отличие от Усяня, никто не поднимал трупы, делая из них марионеток.

И мир заклинателей постепенно смирился так же, как смиряется человек с грозой, которую невозможно остановить.

Конечно, слухов вокруг школы ходило достаточно, чтобы питать ими трактиры по всему миру. Даже ее главу никто никогда не видел, но все знали, что он-то умеет управлять мертвыми. Это обеспечивало ему абсолютную власть — юнцы почти поголовно его признавали. 

Некромант.

Это имя произносили вполголоса, с любопытством и восхищением одновременно. Кто-то утверждал, что он — прямой ученик Старейшины Илина, а кто-то, что он и есть Вэй Усянь! Кто-то говорил, что он вообще не человек, а лютый мертвец, которого когда-то создал Второй Нефрит Лань.

Особенно любили именно эту версию.

Потому что Второй Нефрит Лань за последние тринадцать лет действительно стал похож на одержимого призрака, который пытался вернуть своего супруга и глубоко страдал.

Лань Ванцзи редко появлялся на собраниях и давно покинул Клан, в котором некогда считался гордостью. Более того, его отсутствие тщательно пытались скрыть, пока Ванцзи однажды не вышел на люди в Илине, спустившись с самого Луанцзана и не объявил о наборе людей в «особую» школу. Он был без налобной ленты, но в ослепляющем белом с изрезанными иероглифами запястьями, о значениях которых только гадали.

Луанцзан же так и остался непокоренной обителью остатков Вэнь, а после — резиденцией новой школы. Школа Иного Пути, кто бы мог подумать… Гора посе смерти Вэй Усяня жила собственной волей, не подпуская чужаков.

И всё же со временем вокруг имени Старейшины Илина начала вырастать совсем другая легенда.

Люди забывали. Сначала детали той ночи, потом и вовсе его лицо. Теперь большинство уже не могло точно сказать, как именно выглядел Вэй Усянь. Зато уличные торговцы охотно продавали дешевые защитные изображения «злобного Старейшины Илина», уверяя, что если повесить такую рожу над дверью, никакой мертвец не приблизится к дому. На картинках он выглядел чудовищем: клыкастым, с перекошенным лицом и козлиной бородкой.

Иногда даже с шестью глазами!

Один особенно талантливый художник однажды нарисовал ему зеленую кожу. Цзян Чэн тогда пришел в такую ярость, что запретил продажу этих уродств по всему Юньмэну.

Потому что это…

Это не было похоже на Вэй Усяня. Ни на грань.

Имя вспыхнуло в голове вместе с той ночью тринадцать лет назад, когда в Безночном Городе он, наконец-то, понял. Это не было внезапным озарением. Скорее ощущением чего-то давно известного, что всё время лежало прямо перед глазами, но на что он упорно не позволял себе смотреть.

Баошань Саньжэнь… Цзян Чэн ведь с самого начала знал, что это ложь. Или хотя бы подозревал.

Тогда, на Пристани Лотоса, уже после войны, он ведь чувствовал её, ледяную пустоту там, где у заклинателя должна была пульсировать духовная энергия. Чувствовал каждый раз, когда подходил слишком близко, когда случайно касался его плеча или толкал в очередной ссоре, но всё равно упорно отказывался видеть правду. Потому что куда проще было ухватиться за нелепую историю о Баошань Саньжэнь, чем допустить мысль, что с Вэй Усянем произошло нечто настолько чудовищное.

Тем более тот продолжал сражаться. Продолжал улыбаться, держаться так, будто ничего не изменилось.

Только вместо меча в его руках теперь были эти проклятые гнусные методы: мертвецы, Темная Ци, Стигийская тигриная печать…

Все эти воспоминания тогда внезапно сложились в единое целое с такой чудовищной ясностью, что голова закружилось и его почти затошнило.

Цзян Чэн резко перевел взгляд. Цзинь Цзысюнь всё еще полз где-то неподалеку, отбиваясь от мертвецов, захлебываясь криками и страхом.

Потом взгляд метнулся обратно.

К Вэй Усяню и черному провалу за его спиной. К самому краю.

И именно в этот момент ослепительное сияние Бичэня прорезало захлебывающийся хаос площади. Холодный голубоватый свет вспорол густые клубы Темной Ци, рассекая мрак, а белые одежды мелькнули среди мертвецов так резко и неестественно, будто на мгновение разорвалась сама реальность.

Лань Ванцзи.

И тогда план родился сам собой.

Шелест ресниц, видение рассеялось, и взгляд Цзян Чэна медленно скользнул в сторону сектора Гусу Лань.

Тишина, которую представители этого клана умудрялись создавать вокруг себя даже посреди многотысячной толпы, по-прежнему удивляла. Само пространство рядом с ними становилось тише, холоднее и строже. Но среди белых одежд не было того, кто в ту ночь невольно стал его соучастником.

Лань Ванцзи сидел поодаль.

Даже спустя годы его невозможно было спутать ни с кем другим. Всё такой же неподвижный и отстраненный, словно высеченный из светлого камня. Прямая осанка, строгий профиль и светлые, почти янтарные глаза, в которых по-прежнему невозможно было прочесть ни единой эмоции. Только теперь эта сдержанность ощущалась иначе, как что-то куда более тяжелое, въевшееся в него за прошедшие годы.

Цзян Чэн задержал взгляд дольше, чем собирался.

Если здесь Лань Ванцзи… Тогда где Некромант?

Где тот человек, о котором последние годы без конца спрашивал Цзинь Лин?

Где тот, о ком сплетничал весь заклинательский мир?

Где… он?

Наваждение снова утянуло его за собой, беспощадно искажая действительность.

Шум площади провалился куда-то вглубь, стал глухим и далеким. Остались только рваное дыхание Вэй Усяня, запах крови и бездонная пропасть за его спиной. Там, в глубинах, мчался Лань Ванцзи, готовясь вступить в бой. 

Цзян Чэн подошел ближе, схватив Вэй Ина за ворот так резко, будто действительно собирался убить. Он чувствовал, как дрожат собственные пальцы, впиваясь в ткань ханьфу, как холодеет ладонь на рукояти Саньду.

Вдох. Слишком близко.

Так близко, что он видел кровь на губах Вэй Усяня, видел подрагивающие ресницы и эту страшную пустоту во взгляде. А потом, пока вокруг продолжали кричать, он коротко, почти не шевеля губами, прошептал:

— Тебя не оставят в покое.

Судорожный выдох.

— Ванцзи тебя поймает.

На одно бесконечно короткое мгновение в глазах Вэй Усяня что-то загорелось. И этого хватило.

Цзян Чэну оставалась секунда. Всего одна секунда, чтобы выбрать место удара. Так, чтобы со стороны это выглядело смертельным, убедительным, окончательным…

Но рука всё равно подвела, и Саньду вошел под неправильным углом, глубже и жестче, чем он собирался, с влажным тошнотворным звуком разрываемой плоти. Тело Вэй Усяня выгнулось от пронзившей его боли, будто его переломили изнутри, а горячие брызги крови ударили Цзян Чэну прямо в лицо и шею, обжигая кожу невыносимым жаром.

Глаза Вэй Ина закатились, из горла вырвался хриплый, надломленный звук.

Цзян Чэн почувствовал, как предательски защипало глаза.

И прежде чем кто-то успел заметить хоть что-то странное, он с силой пнул Вэй Усяня в грудь, отталкивая к краю.

Всё-таки… Какими же они оба были глупцами.

Цзян Чэн нахмурился, резко мотнув головой, и отвел взгляд, судорожно облизнув губы. 

Внизу уже начиналось шествие. По традиции охоту открывала демонстрация духовного снаряжения и участников. Первыми выступали мелкие кланы, затем всё известные знаменитые.

Вот под гул голосов на поле вышли адепты Цинхэ Не. Их сабли поблёскивали в солнечном свете, движения были четкими и мощными, вызывая одобрительный гул трибун.

Следом — Гусу Лань.

Белые одежды колыхнулись ровной волной, будто двигался один организм. Дицзы, гуцини, талисманы подавления — звуки полились, успокаивая.

Затем появились заклинатели Ланьлина Цзинь.

Толпа заметно оживилась. По трибунам тут же прокатился гул голосов — новый глава клана Цзинь, Цзинь Цзысюань, неизменно привлекал к себе внимание. Золотые одежды ярко вспыхивали под солнечным светом, драгоценные нити на вышивке переливались при каждом движении, а за его спиной тянулся безупречно выстроенный ряд адептов в золоте и белом.

И рядом с ним… Цзинь Лин. Уже совсем высокий. Слишком похожий сразу на обоих родителей: мягкий взгляд Цзян Яньли удивительным образом сочетался в нем с гордыми чертами Цзысюаня. Даже манера держаться напоминала их обоих одновременно: прямая спина, чуть вскинутый подбородок и это почти болезненное стремление выглядеть взрослее, увереннее, сильнее, чем он был на самом деле.

И именно в этот момент с трибун полетел пион.

Яркий, насыщенно-розовый цветок описал красивую дугу в воздухе. Толпа засмеялась, аплодируя. То ли смеющейся Яньли, то ли юному наследнику.

Но не успел бутон долететь до Цзинь Лина, как второй пион внезапно опередил первый. Цветок ударился прямо о грудь юноши и зацепился за золотую ткань.

Секунда тишины.

А затем взгляд Цзян Чэна резко метнулся по траектории броска. И на верхних рядах, чуть в стороне от остальных он увидел его.

Мужчина чуть откинулся назад, лениво распрямляя спину, будто совершенно не замечал устремленных на него взглядов. Половину его лица скрывала тонкая металлическая маска, расписанная темными узорами, и холодный блеск металла резко контрастировал с живым беспорядком распущенных волос. Ветер свободно перебирал длинные темные пряди, то набрасывая их на маску, почти полностью скрывая лицо, то вновь открывая его.

Всё это время он смеялся.

И по трибунам змейкой пополз шепоток.

— Некромант…

— Это он…

— Неужели…

— Говорят, он никогда не показывает лица…

Но Цзян Чэн уже почти не слышал этих голосов.

Потому что сердце вдруг пропустило удар, и неожиданно тринадцать лет исчезли в одно мгновение.

Потому что это был не просто Некромант.

Не мистический дух.

Не глава школы Тёмной Ци.

Это был Вэй Усянь.