Эминемикон

warn.: 18+, strong language

Меня никогда не интересовал Эминем. Он нравился однокласснице, которая потом пошла в любительское порно. Очень озлобленный и бледный молодой человек, которого нельзя ругать. Но недавно я услышала кусок какой-то его ранней песни, зацепила документалку о его юности – там была обложка, где из багажника торчат ноги жены, а все это типа посвящается дочке… бррр… В общем, я как будто впервые вслушалась в этот придавленный голосок маленького мужчины, вгляделась в его дофига серьезное ебло как бы посылающее тебе тайные знаки о том, кто такой на самом деле Пидиди – и вдруг подумала, что море всей припадочной агрессии, что меня так отталкивает, – это же выселение боли, а не настоящее желание разрушать. Уязвимая позиция «один против мира». Закапывая в клипах людей, которые сделали больно и которым сделал больно сам, человек выселял их из своей головы. Выдавливал из организма, чтобы организм выжил. Получилось ли у него? Вышел ли он из пика ненависти? Кажется, не особо. С годами только помрачнел. Веселый залп желчи ушел с появлением морщин. На новом альбоме он помещает свое молодое альтер эго в черный пластиковый пакет – и поет ворчливые дедовские песни про то, как ему надоели 25 гендеров.

На группе в конце второго шага есть вопрос: «Допускаешь ли ты, что для тебя есть надежда?». По общей логике вроде есть. Я точно не самая конченая, мир бывает щедр, а Богу незачем меня не любить. Как ни посмотри – верить в лучшее выгоднее. Но есть и другая сторона. Смотришь внутрь – а там бассейны ярости и сожалений. Смотришь на иконический образ белого паренька, который весь состоит из концентрированного хейта – и думаешь: если ему так и не удалось выдавить боль, то на что надеяться мне? А может удалось – кто его знает, почему у него ебало такое кислое. Вот он дочь замуж выдает, гордый отец, а ебало то же самое. Может просто физиогномика с годами застыла так. А может не так просто вернуться из Ненавистьлэнда в нормальную жизнь, когда орал двадцать лет на весь мир, получая за это хорошие деньги.

Я просто хотела бы что-то вытащить из себя, потому что во мне, даже такой увеличенной стокилограммовой мне, уже не осталось места.

Сейчас мне кажется, что слова для этого слишком малы. Посмотрите на эти вошки. ДАЖЕ ЕСЛИ КАПСОМ – ВОШКИ ПОКРУПНЕЕ, НУ, МОЖЕТ КЛЕЩИКИ ИЛИ ПАУЧКИ. Скорее всего, я и выбрала слова, потому что это очень компактный способ самовыражения, не претендующий на занимание места, скрытый от глаз недоброжелателя. Не то что картины или песни, или атомные реакторы, заполняющие пространство. Моя первая тетрадка стихов в младшей школе была вся порванная и потрепанная, и писала я в ней не ручкой, а старыми дозаправленными фломастерами, как бы извиняясь: это всё несерьезно.

Чем писать слова, лучше было бы поехать куда-нибудь на стрельбище, полигон или взорвать подсносный десятиэтажный дом по проекту реновации. Ну, можно перед этим написать на нем «хуй, пизда, залупа» черным баллончиком. Но не принципиально. В любом случае, это что-то погромче, чем слово «залупа» или даже «отсыревший тупик бытия».

Но на самом деле нет у меня ничего, кроме слов. Какой там дом, какой тратил. По совету спонсора я пыталась хотя бы рисовать во время созвонов группы картинки драматичным красным карандашом – и ничего не почувствовала. Самоцензура не пускает. Я не могу выпустить эту реку в мир. Этот запрет поставил маг Гендальф. Ю шел нот пас, сказал он, стоя на моем красном, слегка обложенным налетом, языке, глядя в бездну за створками миндалин. И во мне гуляет буря.

Как злятся люди? Давай, Слим Шейди, рассказывай.

У них наливаются кровью глаза, выпучиваются, как на обложках рэп-альбомов. Гневная вена поперек лба. «Я съем тебя заживо, – говорит очередной наадреналиненный мудила из бедного района. – Резцы скрипят: я зверь со вставшей дыбом шерстью, я черный лев, изрыгающий синее пламя!»

Мне много лет снилось, как я взрываюсь кассетным снарядом, кровяной капитошкой и заляпываю родителей собой. Мне всегда казалось, что единственный способ отомстить им, выразить свой гнев – направить агрессию на себя.

Я думала, это во мне говорила женственность, моральность. Но увы. Наверное, также думают всякие семейные экстерминаторы. А всё это лишь следствие запрета. Например, нельзя подвести тех, кто рассчитывает на тебя как на добытчика. Или нельзя злиться на тех, кто дал тебе жизнь.

Но как можно запретить то, что неизбежно? Как можно запретить земле вминаться, когда на нее падает бомба? Как можно запретить волне вздыбливаться, когда в нее попадает валун?

Чертовски жестоко. Жестоко было ходить все эти годы со скукоженным лицом и прятать в себе слона.

Пышащая лава желудочного сока. Горнило, жбан серной кислоты. Эминемова изжога, короче. Давишь, давишь ее, как в рекламе какого-нибудь гевискона: подъезжаешь на пожарной машине, разматываешь толстый шланг, засовываешь в рот и врубаешь вентиль – а из него льются галлоны молочно-розового натрия алгината и кровяной доброколы без сахара.

Я уже говорила, что моя одноклассница, которая угорала по Эминему, называла его котиком и гладила плакаты в спальне, потом стала снимать домашнее порно? Это мне рассказали на единственной встрече выпускников, которую я посетила.

Почему-то мне кажется, что хотя ее жизнь вряд ли сложилась хорошо и я бы не хотела с ней меняться местами, в этом поступке была какая-то логика. Если бы я могла сделать что-то с собой и своей бедой, как она, что-то бессмысленное, небезопасное и видимое – возможно во мне бы сейчас не гарцевала кислотная буря?

Я ненавижу собственную пунктуальность. Я клинически не могу опоздать. Как же это надоело, трясучка над чужим временем. Как делают гневливые ребята, Слим Шейди? Они опаздывают, да? Желательно часа на четыре. The talent has not arrived yet. Кто на стрелку последним приехал, тот и батя.

Если нажимать на меня ногой, как на воздушный шарик, я начну выпускать горячий пар. Аккуратная белокожая упаковка с миазмами. Я хочу засадить себя в тонированный звукоизолированный куб, автономный, как космическая станция. И чтобы в космосе никто не слышал мой крик. Потому что не так просто найти место, где покричать. Однажды я додумалась, что можно же кричать под водой, и с тех пор живу у моря.

Я люблю жизнь. Честное слово, люблю. Как не любить противоположнсть ничему? Упрямая сила любви, возвышающая все живые существа над равнодушием к собственной участи.

Но инструмент агрессии у меня сломался и ошалел. Вместо точной напористой брызгалки для мытья ног от пляжного песка он превратился в бесформенную кипящую лужу, заполняющую желудок, вырывающуюся горечью в рот… Что такое любовь, у которой отобрали право на выражение?

За эти долгие годы столько всего вобрано в моё нутро. Газированные и алкогольные напитки, лекарства и эндоскопы, видеоэссе, спикерские, интервью голливудских актеров и бывших проституток, занимающихся арт-терапией, памятные таблички в олд таунах, книги, книги... Столько собрано чьих-то чужих чувств и ошибок, чьи-то чужих выражений, чьей-то алмазной блевотины. И ничего не отдано вовне. Не зачитано в микрофон сквозь зубы и подплевывания.

А что тут скажешь?

Тот хаос, который породили двое людей, мужчина и женщина, то изобилие реальности, которая давно уже отделена от какой-то там их вины (хуй бы с ней) – горят эти мазутные острова. Горят, и я в них горю до сих пор. Не они, а я теперь проблема Мой черед раскидывать нечистоты. Так работают династии. А я сижу и давлюсь.

Бляяяяя, как отвратительно красиво ты пишешь.

Идея Черного Феникса глупая, да? Такая конъюктурная замена эмансипации из кинокомиксов. Ерундятина. Пока в очередной раз не едешь в маршрутке с ощущением, что сейчас тебя разорвет. А что, если однажды правда разорвет? Тумблер сломается, и потеряешь всякий контроль по-настоящему? Вот тогда точно будет глупо.

Куда это сунуть? Куда сунуть огромный мешок? Сколько можно с ним везде ходить? Болит спина и болят ноги.

Многодеточка выплатила ипотеку и купила дом побольше для своих десяти детей.

Бабушка умирает.

Жаркое лето и война.

Какие страшные слова мне еще записать? И где найти такой тайный кусок бумаги, чтобы точно не смочь показать его другим? Чтобы писать и сжигать.

И всё равно останется и прочтется.

Погасится кислым розовым сиропом нутра. Молочно-розовая волна из пожарного гидранта. Сберегите, сберегите слова – кричат пожарники.

Правда же одна: Мне делали больно, а я не отвечала. Мне делали больно, и ответ застрял во мне.

Will the real Slim Shady please stay still.

лето 2024