Эмиль Чоран, "Вейнингер"

Над страницами вашей книги о моем давнем и далеком кумире я не мог не вспомнить о том, каким событием стало для меня чтение «Geschlecht und Charakter»(Пол и Характер) . Это было в 1928 году, и мной, семнадцатилетним юношей, жадным до всяческих крайностей и ересей, владела страсть делать последние выводы из любой идеи, добиваться предельной точности вплоть до извращения, до вызова, возводить свое бешенство в систему. Иными словами, я загорался от чего угодно, только не от полутонов. В Вейнингере меня завораживала головокружительная чрезмерность, неуемность в отрицании, отказ от здравого смысла, убийственная бескомпромиссность, поиск абсолюта, мания доводить рассуждение до точки, где оно разрушает себя и тянет за собой всю мысленную постройку. Прибавьте к этому одержимость всем преступным и припадочным (особенно в «Uber die letzten Dinge»(О последних вещах) ), культ гениальной формулы и беспощадное изгнание всего случайного, приравнивание женщины к ничтожеству и даже менее того. Под всеми этими сокрушительными утверждениями я подписался сразу и целиком. Цель моего нынешнего письма — рассказать вам об одном обстоятельстве, побудившем меня с особой горячностью принять крайние тезисы Вейнингера о так называемом Ничто. Само по себе обстоятельство было вполне банальным, что не помешало ему предопределить мою жизнь на много лет вперед. Итак, я был тогда гимназистом, потерявшим голову от философии и от... она тоже была гимназисткой. Важная деталь: мы даже не были знакомы, хотя принадлежали к одному кругу (к мещанству городка Сибиу в Трансильвании). Как часто случается с молодыми людьми, я был нагл и застенчив одновременно, но моя застенчивость неизменно побеждала мою наглость. Больше года тянулась эта мука, дошедшая до предела в один прекрасный день, когда я, под деревом в огромном городском парке, зачитался книгой — теперь уже не помню какой. Вдруг я услышал смех. Я обернулся и увидел — кого же? Это была она вместе с одним из моих одноклассников, которого мы все презирали и звали тлей. Я и сейчас, полвека спустя, во всех подробностях помню свое тогдашнее состояние. Не буду его уточнять. Важно одно: именно тогда я поклялся покончить с любыми «чувствами». Так я стал завсегдатаем борделей. Через год после этого предельного и вполне обиходного разочарования я открыл Вейнингера. Лучше ситуацию для его восприятия невозможно было придумать. Высокомерные грубости, которые он говорил о женщинах, меня опьяняли. Как я мог увлечься подобным ничтожеством? — каждую минуту спрашивал я себя. Такие муки, такая пытка — и всего лишь из-за какой-то пешки, из-за круглого нуля? Ваш и мой избранник и впрямь явился тогда в самое время, чтобы меня освободить. Но, получив свободу, я тут же предался категорически отвергнутому им суеверию: пришел к той «Romantik der Prostitution»(Романтики проституции) , которая непостижима для серьезных умов, но составляет особенное свойство всех нас, уроженцев востока и юго-востока Европы. Как бы там ни было, моя студенческая жизнь прошла в зачарованности Шлюхой, под сенью ее утешительной, уютной, едва ли не материнской падшести. Философски обосновав мое отвращение к так называемым «честным» женщинам, Вейнингер вылечил меня от «любви» в самые заносчивые и безудержные годы моей жизни. В ту пору я не мог предвидеть, что наступит день и все его обвинения, все приговоры утратят для меня всякий смысл, кроме единственного: заставляя временами вздохнуть о том, каким безумцем я когда-то был.