Эллен Джо
⠀
1. Имя персонажа: Эллен Джо
2. Тип персонажа: Житель мира Совёнка.
3.Возраст: 16
4.Роль в лагере: Пионерка
| 5.Внешность:
Эллен — девушка среднего роста, стройная и гибкая, но в ней можно почувствовать вечную усталость: она часто сутулится, опирается на стены, мебель или столбы, словно батарейка, стоящая в ней, вот-вот сядет. Самая, наверное, выразительная черта её лица — глубокие красно-бардовые глаза, которые, кажется, постоянно пытаются закрыться — будто она либо никогда не высыпается, либо смотрит на мир с каким-то лёгким презрением.
Волосы у нее коротки, сине-чёрные, хаотичной чёлкой и отдельными прямыми, которые торчат в разные стороны, подчёркивая её небрежный, слегка растрёпанный стиль. Одевается Эллен в духе панк-рока: оверсайз-худи, тёмные джинсы, юбки с обилием булавок и цепочек, иногда меняя этот образ на что-то другое. Почти всегда носит с собой какие-никакие, но наушники, чтобы отгородиться от шума толпы.
| 6.Характер:
В обычной жизни Эллен — та самая талантливая, но вечно сонная одиночка, которую можно встретить в любом месте, но, обязательно, в углу — или в любом месте, где потише. Её социальный ресурс крайне ограничен: она не грубит, но очень прямолинейна, и если ей становится скучно, она не станет притворяться, а просто уйдёт или наденет наушники. Эллен обожает эстетику меланхолии — дождливые вечера, пустые вагоны метро, ночные прогулки и тишину. Несмотря на внешнюю холодность, она из тех людей, кто молча принесёт вам пластырь или шоколадку, если увидит, что вам плохо, но при этом закатит глаза и бросит: "Просто возьми и не делай из этого драму". Вы никогда не увидите её без чего-то сладкого в зубах — это её личный способ справляться со стрессом, заодно поправляя недостаток сахара в организме. И, при всей своей отстранённости, Эллен готова решить проблему самым коротким путем — просто чтобы поскорее вернуться к своему отдыху.
| 7.Биография:
Эллен родилась в 1980 году в Сиэтле, в семье японских эмигрантов во втором поколении. Её дедушка и бабушка по отцовской линии переехали в Штаты ещё в шестидесятых, открыли небольшую кофейню в районе Капитолийского холма и постепенно вросли в американскую жизнь. Фамилию Джо они взяли в честь соседа, который помогал им с документами, — так вышло проще, чем объяснять всем сложное японское произношение.
Мать Эллен, будучи наполовину русской, работала преподавателем английского в языковой школе. Отец же был инженером-электронщиком, вечно приходящим с работы под ночь, будучи очень тихим и уставшим. Дома говорили на всех языках, что собрала в себе семья: отец с матерью — по-английски, мать с бабушкой — по-русски, а иногда вообще переходили на японский, когда не хотели, чтобы Эллен что-то понимала (это не помогло, т.к. вскоре девочка, пересилив себя, выучила и этот язык — но все равно делала вид, будто ничего не понимает.).
Эллен росла спокойным, даже слишком спокойным, ребёнком. Так, например, в детском саду ее мать частенько выслушивала жалобы о том, что её чадо уж слишком много спит и редко идёт в коммуникацию и активные игры с другими детьми. В школе Эллен училась средне. Учителя говорили, что у неё есть способности, но ей просто всё равно. И это было правдой — она не видела смысла выкладываться на полную ради пятёрки по литературе, если можно получить четвёрку и потратить сэкономленное время на сон. Единственные предметы, которые её хоть как-то зажигали, — это рисование и музыка. В двенадцать лет она попросила у родителей бас-гитару, месяц пыталась на ней играть, поняла, что это требует усилий, и забросила. Гитара, кстати, так и пылится в углу её комнаты.
Подростковый возраст пришёлся на первую половину девяностых. Эллен носила мешковатые худи, слушала Nirvana и Pearl Jam через старый плеер, который вечно жрал батарейки, и считала, что мир вокруг слишком громкий и слишком суетливый. У неё была маленькая компания таких же потерянных интровертов — они могли часами сидеть в парке, молча глядя в свои кроссовки, и это считалось дружбой. Иногда они ходили в музыкальный магазин, где Эллен подолгу разглядывала диски, но редко что-то покупала — денег было в обрез.
Родители — типичные эмигранты, которые работали с утра до ночи, чтобы дать дочери "американскую мечту", — не всегда понимали её. Они хотели, чтобы Эллен была активной, ходила на кружки, заводила полезные знакомства. А она хотела одного: чтобы её оставили в покое и дали поспать. Единственное, что их примиряло, — это семейная кофейня, где Эллен изредка помогала. Не потому что любила работать, а потому что там был бесплатный кофе и сахар, который можно было тайком тырить, когда никто не видит.
В 1992 году, когда Эллен было двенадцать, отцу предложили участие в программе обмена между американской фирмой и тверским заводом. Нужно было уехать на два года в Россию — в Калинин (как тогда ещё называлась Тверь). Мать, которая давно хотела показать дочери «корни», ухватилась за эту возможность. Эллен сказали, что это «всего на два года».
Она не хотела уезжать. У неё были друзья, плеер с любимыми кассетами и привычная жизнь. Но спорить с родителями было бесполезно.
Первые месяцы в России были адом. Эллен пошла в обычную российскую школу, где никто не говорил по-английски. Она ничего не понимала. Учителя вызывали к доске, дети смеялись над её акцентом, а одноклассники дразнили "американкой", которая даже "привет" не может сказать нормально. Эллен замыкалась, надевала наушники и делала вид, что её здесь нет.
Но деваться было некуда. Языковая среда работала как каток: либо ты учишься говорить, либо ты остаёшься вечно молчащей аутсайдершей. Эллен выбрала первое — не потому что хотела, а потому что не выносила чувствовать себя глупой.
Она начала с простого: выучила "здравствуйте", "спасибо", "я не понимаю", "повторите, пожалуйста". Потом — "можно выйти?", "сколько стоит?», «мне не нравится". К концу первого года она уже могла объясниться в магазине и ответить на уроке, пусть и с чудовищными ошибками.
Особенно помогла ей одна одноклассница — Лена, тихая девочка с большими очками, которая сама была изгоем в классе. Лена не смеялась над Эллен, а терпеливо поправляла её, объясняла слова, давала списывать домашку по русскому. Эллен, которая не привыкла доверять людям, сначала отнеслась к Лене с подозрением. А потом как-то незаметно поняла, что это, наверное, первый настоящий друг в её жизни.
К концу второго года Эллен уже говорила на русском свободно — с акцентом, с ошибками в падежах, иногда вставляя английские слова, когда забывала русские, но вполне понятно. Она могла пошутить, поспорить, огрызнуться в ответ на обидную фразу. Она даже начала читать — сначала комиксы, потом простые книги, потом Довлатова, которого нашла на книжной полке у Лены.
Когда родители объявили, что пора возвращаться в Штаты, Эллен вдруг поняла, что не хочет уезжать. Не потому что Россия стала ей родной — нет, она по-прежнему тосковала по Сиэтлу, по океану, по знакомым запахам кофейни. Но здесь она научилась быть собой не в одиночестве, а среди людей. Это было странное и пугающее открытие. Однако, девочка всё-таки вернулась в родной город.
Дома всё оказалось не так, как раньше. Друзья из старой компании разъехались кто куда, а те, кто остались, смотрели на Эллен как на чужую — она говорила с каким-то странным акцентом (теперь уже по-английски), употребляла русские слова и казалась "какой-то другой". Эллен снова ушла в себя, надела наушники и забилась в угол. Правда, теперь она знала, что одиночество не такая уж и плохая вещь. Можно, например, ещё поспать или послушать музыку — а если уж становилось совсем скучно, то и поиграть на давно подареной басухе, чего бы ей пылиться.
Летом 1996 года мать объявила, что они снова едут в Россию — уладить какие-то бумажные вопросы с родственниками (той самой дальней сестрой бабушки, которая жила под Калинином). И, как тогда, два года назад, Эллен сказали, что её отправят в лагерь.
— Мне шестнадцать, — вяло возразила Эллен, не вынимая наушников. — Я слишком стара для детских лагерей.
— В России берут до семнадцати. — отрезала мать. — И тебе полезно будет. Вспомнишь язык.
— Я его и так помню. — буркнула Эллен, но спорить не стала.
Она не хотела ехать. Она вообще никуда не хотела ехать, ей хотелось лежать на своём продавленном диване, слушать "The Bends" и никого не видеть. Но билеты были куплены, вещи собраны, и деваться было некуда.
