Эксперимент Пиппы

Его глаза напоминали залив моря в бурю.

Пиппа не видела моря, но это не мешало ей представлять волны именно такими – синими с зелеными мазками.

Прозрачная кожа, усыпанная веснушками, легко краснела под солнцем. Приложи палец – останется белый след. Пиппа задумалась: а если приложить губы? Только как это сделать, чтобы не загородить солнце? Оставить свой поцелуй на его щеке – не на миг, а на день или два.

– Не смотри так на меня, Пиппи.

Она быстро отвела взгляд. Калеб хмыкнул. Зря он хмыкает над ней.

– Я и не думала на тебя смотреть. Просто твое лицо так раскраснелось, что ты стал похож на рака!

Уголок его губ приподнялся, а на щеке появилась ямочка, такая глубокая, что кончик пальца так и норовил там спрятаться. Или кончик носа…

– Нет, ты больше похож на обгоревшего лысого пса! – воскликнула она.

– Лысого, Пиппи? Мои волосы длиннее твоих, – спокойно заметил он, продолжая смотреть на рябь в реке.

– И тебя это не красит. Не стоит гордиться тем, что ты похож на девчонку.

– Ты еще слишком неопытна и юна, потому не знаешь, что...

– Я? И чего это?

– Девушкам нравятся длинные волосы у мужчин, – закончил он, скривив губы в ехидной усмешке.

– Ха! Ты возомнил себя мужчиной? – Пиппа ненадолго задумалась. – Хотя… могу согласиться.

Калеб искоса взглянул на нее, все так же крепко удерживая удочку в руках. Он ждет? Потому что она ждала.

– И почему же, Пиппа? – наконец спросил он.

От ее легкого толчка Калеб качнулся в сторону.

– Если бы я хотела дать тебе сдачу, то ухватилась бы покрепче и вырвала клок твоих рыжих волос!

Калеб рассмеялся. Пиппа широко улыбнулась.

– Ты смешная. С чего бы тебе давать мне сдачи?

– Ну... Ну вот ты сейчас мне грубишь, к примеру.

– Разве?

– Да, обзываешься.

– Это был комплимент, Пиппи.

Ей показалось, что она стала такой же красной, как и он сам. А потому отвернулась. У ее ног стояла соломенная корзина, в которой уже не трепыхались два карася, а неподалеку от сапог валялась плетенка.

– Надень шляпу, не то твоя кожа будет слезать слоями, – пробубнила она и запустила в него плетенкой.

– А ты была бы только рада, не правда ли, чертенок?

Филиппа вздернула подбородок и, выхватив его удочку, швырнула в воду.

– Эгей! Она же утонет! – подскочил он.

– Вот и спасай ее, рыцарь!

Высунув язык, она припустила вдоль берега к дому. Вслед сыпались ругательства. Наверняка на каком-то говоре, который он притащил из колледжа – она не разобрала ни слова.

Так или иначе, ее грудь часто вздымалась, а в ушах стучало, и ей никак не удавалось выкинуть из головы его нос. Прямой и упрямый, как сам хозяин. И это она хотела поцеловать его в щеку?

– Да я с ума сошла! Потеряла разум! Свихнулась!

Заливаясь смехом, она приподняла юбки и пустилась с горки, завидев дым из трубы дома. Не иначе, как Мэри печет щавелевый пирог. Или сливовый. Или яблочный. А может все три?

– Несносная девчонка! Пусть гроза разверзнется над ее головой! – тряс руками Калеб, вылезая из воды.

Мокрый, потерявший один ботинок, он тащил удочку из воды и тонну клейкой травы со дна.

– В следующий раз я заставлю ее саму нырять! Избалованная и взбалмошная. Тьфу! – сплюнул он, но тут же улыбнулся, заприметив корзинку, полную пирожков.

Про них-то она и забыла, убегая, сверкая пятками.

В следующий раз он действительно заставил ее саму нырять за удочкой. Три года они не рыбачили вместе. Ей уже исполнилось восемнадцать лет, а ему – двадцать. Все это время он бывал в родном краю лишь набегами. А Пиппу сослали учиться к тете в какую-то глушь, поболее этой.

И вот, стоя у берега, он насвистывал какую-то приставучую мелодию. Ясный день подкрашивал все в яркие тона. И жизнь казалась такой легкой и приятной.

Особенно веселила брань, долетающая до берега каждый раз, когда Пиппа высовывалась глотнуть воздуха. Однако стоило ей наконец вынырнуть с удочкой, победно поднятой над головой, он увидел, как годы изменили ее. Свист прервался – Калеб сглотнул и выпрямился.

Веселье стихло.

Разве в их переписке мог он догадаться, что девчонка с волосами, едва прикрывающими уши, вдруг отрастила их по талию? Разве можно было за остротами и корявым почерком узреть не чертенка, а девушку?

– Где Пиппа? Куда ты дела ее, ведьма?

– Не боишься разговаривать так с ведьмой? Я дуну, и ты превратишься в жалкого слизня. Постой, что же это? Я еще не успела произнести волшебные слова! – она захохотала так громко, что лягушки, сидящие в траве, заголосили с ней в голос.

– Ты не ведьма, ты самая настоящая язва, – ответил он, качая головой.

Почему-то ему было не до смеха.

– Подойди ко мне, Филиппа.

– С чего бы вдруг?

– Подойди.

– Тебе надо, ты и подходи.

Она бросила удочку на траву и уперлась руками в талию – тонкую, плавно переходящую в мягкие бедра, наполовину скрытые водой.

– Что я говорил тебе вчера?

– Кто ты такой, чтобы я запоминала твои слова?

– Твой лорд.

– Ха! – фыркнула она и прикрыла глаза от слепящего солнца. – То, что ты единственный лорд в нашей округе, не делает тебя нашим хозяином.

Она полностью вышла из воды и скрутила мокрый подол платья. Босые ноги, испачканные илистым дном реки, мокрая ткань, ставшая второй кожей...

Калеб покраснел.

Не от солнца.

Еще вчера он был слеп. Еще полчаса назад он видел в ней лишь противную девчонку. Еще пять минут назад он звал ее Пиппой.

Сейчас перед ним стояла Филиппа.

Стоило ей шагнуть к нему – он шагнул назад.

Вдруг что-то заинтересовало ее в нем самом – так сильно, что, казалось, и лягушки, и стрекозы затихли вместе с ней.

И плавно, будто плыла по траве, она подошла к нему с подозрительной кротостью:

– Не смотри так на меня, Калеб. – Голос ее звучал непривычно мягко.

Стоило протянуть руки – и она оказалась бы в его объятиях. Но глаза, то ли зеленые, то ли карие, блестели насмешкой.

– Влюбился? – поддела она его, тыкнув в грудь.

Калеб перехватил ее палец, удерживая у своей груди. Кожа была холодной – нестерпимо захотелось согреть.

– А что, если – да? – выдохнул он.

Она нахмурилась, но уже через мгновение ее лицо смягчилось.

– Я всегда говорила, что ты тугодум.

И прильнула к нему так быстро, что он ощутил полноту ее губ только когда его шею обвили холодные руки.

– Ты права, – прошептал он между поцелуями. – Но не безнадежный.

Пиппа отстранилась, прищурилась на солнце и вдруг с подозрительным интересом уставилась на него. В глазах мелькнуло что-то хитрое, и припухшие губы искривились в улыбке, которая не обещала ему ничего хорошего.

– А теперь ложись, – велела Филиппа, – меня давно мучает один вопрос…