Эксперимент №59

— Больно было умирать? — Как бы невзначай спросил доктор. — А страшно было воскреснуть? — Он медленно наворачивал круги по своей лаборатории, отражаясь в десятках небольших колб — то ли с чьими-то останками, то ли с неудачными экспериментами. 

Он бросил взгляд на свое прелестное создание, захлебываясь в смеси восхищения и одновременно зависти к себе же. Зависти к своим умениям, к своей одержимости своим делом настолько, чтобы обуздать саму смерть! Создать нечто живое после смерти. Заставить это существо дышать, говорить и даже мыслить. Само создание Франкенштейна, самый удачный эксперимент! 

— Разве меня спрашивали — хотела ли я воскреснуть? — Ответила она хриплым, полусонным голосом.

Виктор остановился, и нервным шагом подошел к ней с широкой улыбкой. Элизабет подняла голову, осмотрев, где она лежит — диван в лаборатории Франкенштейна был настолько твердым, что она ощутила каждую косточку позвоночника. По-прежнему было тяжело свыкнуться с новым телом, хоть оно и слушалось, но… было каким-то чужим. Сотканным из десятка тел мертвых девушек. От этой мысли стало не по себе. Однако она не смогла найти в себе силы вернуться к близким, ведь теперь и для них — она была чужой. Не той Элизабет Беннет с постоянной морщинкой между бровей, и огнем в глазах. Совсем… иная. 

— Нет. Но твой смышленый мозг сам за тебя решил! Я всего лишь выполнил нужную работу, переместив мозг в нужное тело. Подровнял, что-то отрезал, что-то пришил… — Доктор подошел совсем близко, нависая над ней.

— А руки обязательно было делать разными? У меня правая рука шершавее левой. Знаешь ли… не самые приятные ощущения. 

— Придется смириться с этим, моя милая Элизабет. Но знаешь, ты сильно меня удивила, прыгнув из окна. Неужели ты была в таком отчаянии, что повторная смерть показалась лучшим решением? Жаль, ты бы в любом случае не погибла.

— Я воспользовалась своим отсутствием боли. Это было… весело. Падать из окна, и не чувствовать при этом ни малейшей боли. Острые ощущения.

— О, рад, что тебе понравилось! Ни разу не приходилось падать… кхм, прыгать со второго этажа.

— «Прыгать» точно нет. Только мне кажется… что коленная чашечка после падения не совсем на своем месте. Болтается как-то… — Она хихикнула, по-детски дурачась. Неужели он вколол ей то же, что и тогда — на допросе? 

Он склонился, и бросил оценивающий взгляд на ее колени. Заметив смещение кости, он приложил палец к большеберцовой кости, и повел им выше. 

— Небольшой вывих. Не беда, исправимо. Может, было бы легче, если бы ты получила открытый перелом надколенника с повреждением связочного аппарата. Возможно, и не покинула бы этот кабинет, и свой новый дом.

— Мне же не будет больно, чуток похромаю, но ходить, может, и смогу. 

Виктор выпрямился, сцепив руки за спиной, нависая тенью над ней.

— Чудесно! Мы можем и такое попробовать… — Голос его приобрел легкую хрипотцу, он прочистил горло, и продолжил. — В принципе, твое отсутствие боли тоже исправимо… Хочешь попробовать посмотреть на вскрытие собственного черепа? Я временно пережал таламические ядра в твоем прелестном мозге, что отвечают за проведение ноцицептивных импульсов. Ты не лишена тактильного осязания, однако мозг твой перестает чувствовать опасность. Забавно! Можно заставить мозг думать, что боли нет, и взаправду не чувствовать ее! 

Он жадно глотнул воздух, выпалив всё на одном дыхании.

— Это древнегреческий? — Отрезала Элизабет. — У нас в школе помимо домоведовства, древнегреческого случаем не учили. 

— Ах, я совсем забыл что юные леди вроде вас, не увлекаются такими вещами. Но суть ты уловила — я сделал что-то очень интересное с вашим мозгом, отключая напрочь боль! Не воспользоваться этой возможностью на вашем месте, конечно, было бы грехом, моя милая Элизабет.

Виктор повернул голову к колбам, стоящим на столе, — жидкость в некоторых из них была красноватой, в остальных же — кислотно зеленой. В воздухе витал запах сырости перед предстоящим дождем, — видимо, проветривал лабораторию перед ее приходом, ведь в прошлый раз определенно был едкий запах крови, от которого так и хотелось отмыться. Элизабет бросила взгляд на широко распахнутую книгу, лежавшую у нее в ногах, также отдыхая, или, если быть точнее — пытаясь отдохнуть на таком твердом диване.

— Это что-то умное? Я умею читать. Что за кни-…

— Я в предвкушении провести несколько экспериментов и наблюдений, но для начала… мне нужно тебя осмотреть. Не могли же швы не уцелеть после падения… — Последнее сказал он почти про себя. — Тебе же вроде хотелось попробовать походить со сломанной ногой. 

Элизабет поднялась из лежачего положения, и села на диван, задрав голову. Софа едва ли скрипнула, будучи не самой новейшей мебелью. Предназначен ли он вообще для того, чтобы на нем сидели?..

— О, чудесно! Давайте еще выколем мне глаз ради чистоты эксперимента, доктор! Или сразу вскроем мне череп, и посмотрим, что будет. Разве я так похожа на заводную куклу для ваших опытов? Я человек и не хочу, чтобы надо мной проводили эксперименты как… как над больной мышью!

— Хм. А Тварь был более благодарным к своему создателю. Ты больше не человек, моя милая Элизабет. — Он нежно улыбнулся, поднимая брови вверх, словно говорил не о человечности своего творения, а о приятной прогулке в вечер пятницы. — Разве можно назвать человеком того, кто был создан искусственно? Из швов, чужих органов, чужих костей…

— Но я не просила об этом! 

— Всякое в жизни бывает. Никто не спрашивает зерно, хочет ли оно прорасти под жерновами. А теперь — позволишь мне тебя осмотреть? 

Элизабет фыркнула, повернув голову в сторону окна, словно обиженная на мир принцесса. Она не дала прямого ответа: ни да, ни нет. Однако ее реакцию Франкенштейн счел за прямое согласие.

***

— Ну и как мне с тобой быть, а? Разве я не говорил «ничего не трогать»? 

Элизабет подпрыгнула на месте от неожиданности, — и ведь не заметишь как войдет без стука. Убрала пальцы от железяк на столе Виктора, которые так и хотелось пощупать. Блестяшки такие… именно этими инструментами Франкенштейн и создал ее тело? «Что-то отрезал, что-то пришил…» — Конечно, делов то. И тело нашей прекрасной Элизабет, состоящее из чужой кожи и швов, теперь, по словам доктора, принадлежит совсем не ей. 

Эл повернулась к Виктору, держа руки за спиной. До этого, доктор попросил Эл раздеться… ради науки и обследования, конечно же. Однако она настояла одеться хотя бы в сорочку, хоть и… запачканную кровью. 

— Или, может быть, головой стукнулась, со второго-то этажа?.. — Сказал Виктор, размышляя про себя.

— Не стукалась я головой! Просто… интересно было. 

— Все-все, довольно разговоров, моя милая Элизабет. Ложись-ложись. — С широкой улыбкой на лице произнес он.

Он пальцем указал на операционный стол, на котором еще утром Эл проснулась, застав перед собой лицо Франкенштейна. Она повиновалась, и почувствовала на себе пристальный взгляд доктора. Он провел ее взглядом до операционного стола, на который Эл неуверенно легла, в попытках расслабиться. Хрен тут расслабишься, когда над тобой нависает безумный доктор, который… воскресил тебя. Можно ли назвать его спасителем, Богом, раз он вернул ее к жизни после смерти? Однако, на такие случаи неуверенности в завтрашнем дне, у нее есть острые ножницы в складках сорочки. У Виктора в лаборатории такой бардак, одними ножницами больше, одними — меньше, разницы-то никакой… Впрочем, именно на это она и надеялась. 

Виктор подошел к столу, поправляя операционный светильник над головой девушки. Яркий свет заставил Элизабет сощуриться, прикрывая ладонью свет. Доктор, в это же время, отвернулся, проверяя свои инструменты. Не поворачиваясь обратно, Виктор обратился к ней:

— Элизабет Беннет.

— М? — Она повернула голову к Виктору.

— Я и не знал, что вы воровка.

— Сейчас скажете, что я украла ваше сердце? — Элизабет подняла уголок губ, скрывая тревогу.

— Вы вернете мне операционные ножницы? Или мне зубами нитки перегрызать? — Спросил доктор, приподнимая бровь. — О, не сомневаюсь. Кажется, именно на это вы и хотите посмотреть.

— Нет.

Он медленно повернулся к ней, и с хирургической точностью разглядывает ее полуголое тело на операционном столе. 

— Нет? 

Она приподнялась на локтях, и выставила перед собой ножницы, направляя острие лезвия на грудную клетку Виктора. 

— Я сказала нет. Не отдам, в целях собственной безопасности. Вы же упоминали что-то про опыты? Не думаю, что это…

— У меня в планах попробовать остановку сердца. Не навсегда, конечно же. Думаешь, твое неживое тело сможет функционировать пару минут без сердца?

— Остановку сердца?! — С ужасом прокричала Элизабет. — Вы совершенно чокнутый! Я не буду в этом…

— Будете, Элизабет. — Притворно ласково проговорил Франкенштейн. Таким сладким голосом, словно пытался успокоить дитя, но на деле резал словами не хуже скальпеля. 

— Нет, не буду! 

Виктор тяжело вздохнул, опираясь правой рукой на операционный стол. Он потер переносицу, на мгновение прикрывая глаза. В голову Элизабет пришли навязчивые мысли, о которых вслух не произносят. И ведь, в их поединке, закрыть глаза — почти что подставить спину. В особенности, когда у одного из них в руках хирургические ножницы.

— Какие вы, дамы, все же капризные. В особенности вы, Элизабет. — Он распахнул веки, и повернул голову к ней. 

Эл все так же сидела наготове, ее грудь тяжело вздымалась от частого дыхания, а в горле оставался неприятный ком тревоги. Она не опускала острие ножниц, не спускала взгляда и на секунду с Виктора. Каждое моргание ощущалось пыткой, с осознанием уязвимости. 

— Хорошо. Я попрошу красиво. — Тихим голосом произнес доктор. — Вы можете…

— До этого вы разве просили некрасиво? — Прервала она Виктора. Однако, быстро пожалела о своих словах. Что? Захотелось перевоспитать грубияна? — Вы признаете что вы грубиян, и что я не ваша больная мышь для опытов! Тогда я вас прощу, и возможно, добровольно… соглашусь на ваши опыты. Однако, не из-за вашей прихоти, а только ради науки. Может, это станет открытием… 

— Утешайте себя. — Отрезал Виктор. Слава Богу, что не руку, например.

***

— Какие швы у вас прочные, однако. — С любопытством сказал Франкенштейн, осматривая ее ноги, то и дело проводя по ним пальцами, словно стряхивая пыль. Аккуратно касался, обращался как с очень дорогим музейным экспонатом. С необычайно капризным экспонатом. — Ножницы все таки не пригодились, да? 

За несколько минут, под жгучим светом ламп, Элизабет едва ли смогла расслабиться, так и не получив четкого ответа от доктора. Она промолчала, посчитав этот вопрос риторическим.

— Хорошо, пусть пока останутся при вас, раз тебе, моей прелестной Элизабет, так спокойнее. — Не поднимая взгляд от швов, проговорил Виктор. В руках его тоже пара ножниц, он аккуратно разрезал ими швы, проверяя как кожа зажила. Он надавил ладонью на ее колено, словно вставлял выпавший шарнир обратно. 

— Я удачный эксперимент? — Резко спросила она. Вопрос этот не давал ей покоя, и вроде все было очевидно, однако ей требовался чужой ответ. Как много от нее Элизабет? А как много от нее «просто эксперимента безумного ученного»? 

— Скажу даже больше: Самый удачный! Самое прекрасное создание, очаровательное… О, какие разумные глаза… 

И чего это ему так приелись ее глаза? Однако, она нашла хоть одно подтверждение для себя: И вправду, ничего больше от Элизабет у нее нет. Ни рук, ни ног. И голос чужой. Э-ли-за-бет?..

— Значит, если я умерла, а потом воскресла, я могу вновь умереть?..

— Хм. Спрашиваешь про бессмертие?.. Об этом, я… кстати, не позаботился узнать. Но как же нам с тобой повезло, что у нас есть наша прелестная Элизабет! О, величайшее разумное создание, созданное мной… Разве не чудо? Ты поможешь нам сделать величайшее открытие! — Виктор стал нависать над операционным столом, заслоняя свет.

— Открытие?! Я… я не думаю… — Она с ужасом хотела вскричать, однако не смогла найти в себе силы сделать это. 

— Сегодня попробуем тебе остановить сердце! — Сказал Франкенштейн.

 Элизабет не попыталась прервать, остановить, вскричать. Лежала на холодном столе, который явно был предназначен для того чтобы кто-то вскрыл чье-то сердце. Трещины в потолке наверняка все же были интереснее этого противостояния, которое совершенно никуда не продвигается. Одна трещина… вторая… Там из потолка дождь что ли капает?

— Я в предвкушении узнать, будет ли биться твое прелестное неживое сердечко, если попробовать его остановить! А может, совсем сможешь жить без непрерывного ритмичного сокращения сердца?! Моя прекрасная Элизабет, ты хоть понимаешь, что нам с тобой предстоит узнать?! — Округлив глаза, с совершенно безумной улыбкой почти вскричал Виктор, в возбужденном предвкушении. Лихорадочно стал ходить по лаборатории, наворачивая круги. Это у него всегда такие приступы после одного-то упоминания экспериментов? 

Элизабет крепче сжала ножницы в левой руке, однако рациональнее было бы предполагать, что эти проклятые ножницы не спасут ее от расчленения прямо на этом столе. Разве ее отказ поменяет хоть что-то? 

— Ты меня вообще слышишь? — Он остановился, подошел к ней, убеждаясь не уснула ли она.

— Слышу. — Почти безразлично ответила Элизабет, глядя в потолок. Черное пятно Виктора размыто маячило где-то справа. 

— И?.. Мы на границе открытия, понимаешь?!

— Ты мне что-то опять вколол, да?.. — Впервые за все ее дни… возрождения, она обратилась к доктору на «ты». 

— У меня плохие новости, моя милая Элизабет. — Он притворно мягко улыбнулся. 

Ножницы в руках ослабли, и громко звякнули упав на пол. Она приложила кулак ко лбу, постучав несколько раз, будто это помогло бы от головной боли.

— М-м… Я ведь и не заметила даже. Так и знала…

— Знала, что? — Приподняв бровь, все внимание Виктора было направлено на его прелестное творение.

— Что вы вечно вкалываете своим созданиям вещества. Наверное, чтобы они были менее буйными были. Покладистых любите? 

— А я этого не говорил. — Он широко улыбнулся. И чего это он вечно улыбается? Нерв, случаем, еще не зажало? — Ваша интуиция, видимо, вас сегодня подвела.

— Тогда что со мной? — Тихим голосом сказала она.

— Кажется, вы просто предпочли прыгать из окон, вместо того чтобы отдохнуть днем. Восстановиться, для начала. Веселее так, наверное. Я не прав? 

— Значит, мое... тело просто не выдерживает этого всего? Но раз я уже умерла, я могу считаться живым мертвецом? — Она тяжело вздохнула, нахмурив брови. Посмотрела на дождливую погоду за окном, однако, такая погода была ей по душе. Подняла ладонь, рассматривая слегка размытые, тонкие пальцы. — Тогда, значит… и умереть не могу? 

— А ты так боишься смерти? Разве уже тебе не приходилось погибать от чужой руки? 

Элизабет повернула голову к Виктору. Он уже не улыбался, однако в глазах его было заметно чистое любопытство, необъяснимый блеск. Такое любопытство, как к зверьку, которого ты сшил, и тут же он задает вопросы о собственной кончине… Разве ей так хочется быть живым мертвецом, и больше никогда не знать что такое смерть? 

— Вы что-то говорили про… остановку сердца, кажется?..

— О, неужели! Не-уже-ли! — Виктор мгновенно оживился, словно только и ждал этого вопроса. Он резко выпрямился, и в глазах его мелькнул лихорадочный блеск. — Вы согласны? — Почти шепотом сказал он склоняясь к ней. С такой широкой улыбкой проговорил это, словно предлагал руку и сердце. Правда, от Виктора вполне можно было ожидать, что руку и сердце он действительно принесет. 

— Я просто спросила. А что будет если я умру по чистой случайности?

— О, по чистой случайности? Тогда достану вас хоть с небес… — Виктор на мгновение замолчал. Хоть и улыбка осталась на лице, взгляд его скользнул куда-то в сторону. — А потом вам вновь придется воскреснуть в моей лаборатории. Однако, все же вас заинтересовал мой эксперимент! Неужели интерес превзошел ваш инстинкт самосохранения, моя милая Элизабет?

— М-м… — Она поднесла ладонь ко лбу, жмурившись от головной боли. — Вновь? То есть, это уже рутина для вас? Воскрешать мертвых во… второй раз? 

— Еще ни разу не пробовал. Однако именно для этого и существуют эксперименты! 

— Совсем не успокаивает или обнадеживает. — Сказала Элизабет, дернув плечом. 

— А разве должно? — Он повернул голову вбок.

Элизабет отказалась от ответа, и отвела взгляд, снова посмотрев в потолок, — разве та трещина там уже была? Хочет ли Виктор вообще, чтобы Элизабет доверилась ему, или Франкенштейну совсем плевать на ее доверие? В лаборатории повисла тишина, и только стучащийся в окно дождь занимал пробел этой тишины.

Остановив сердце, останется ли Элизабет собой? Или навсегда станет нечеловечным мертвецом, дважды пережившим смерть? А сейчас — она, случаем, не оживший мертвец? Тогда что вообще поменяется?..

Она положила ладонь на собственную грудь, пыталась услышать свое сердцебиение. Ощутить, как опускается и поднимается грудь от ее дыхания. Значит, все же живая?

Странно, раньше ответ казался очевидным.

— Ну? Элизабет, вы все еще со мной?.. — Прервал ее мысли Виктор. Она неохотно перевела свое внимание с потолка на него. — Моя милая Элизабет, ваше молчание для меня означает лишь согласие. 

Она тяжело вздохнула, снова промолчав. Разглядывать собственные швы, оказывается, в разы интереснее диалогов с ним. 

— Хорошо. Этого более чем достаточно. — Сказал Виктор, отворачиваясь к столику с инструментами. — Не будешь дергаться? Побудешь послушным пациентом сегодня? — Он повернулся, и взял в руки острый шприц с прозрачной жидкостью внутри. Весь его мир сузился до одной лишь лаборатории, а все внимание было приковано к ней — созданию Франкенштейна. 

— Что это? — Спросила она. 

— Экспериментальный яд. С точной микродозой экстракта, сердце остановится. Микродоза настолько незначительная, что яд должен будет сам выводиться печенью. Однако, есть под рукой и антидот. — Сосредоточенно сказал он. Единственное слово которое Эл вообще здесь поняла — яд. 

— Яд? — Спросила она, нахмурив брови.

— Именно. Поэтому, если вы будете дергаться, то я могу и случайно остановить ваше прелестное сердечко навсегда.

«Разве у вас их не предостаточно в лаборатории?» — крутилось на языке Эл, однако она не осмелилась сказать это вслух.

— Может, вы хотели назвать это как-то менее пугающе? «Лекарство», например, или «раствор»?

— Тогда же это будет неправдой. 

Она закатила глаза.

— Вы сейчас действительно пытаетесь меня убить, при этом рассуждая о честности? 

— Похоже, что так. — Виктор усмехнулся, явно оценив ее замечание. Он внимательно рассматривал шприц в руках, при этом закрыв один глаз. Он пару раз постучал по цилиндру внутри шприца, словно стучал в аквариум, в попытке разбудить своего мученика. 

Не спросив ни «Элизабет, ты готова?», ни «Мне начинать?», он аккуратно сжал ее шею, намечая пальцем нахождение сонной артерии. Прощупывает пульс на шее, и одновременно с этим, он достал карманные часы из пиджака, держа их в поле зрении. Приставил иглу к ее шее, и аккуратно, не задев стенки хрупкой артерии, он ввел препарат, тут же перенеся свое внимание на часы. 

— 60 секунд, 59, 58… Моя милая Элизабет, что ты чувствуешь? Болит голова? Сердце сжимается? Ты можешь говорить? Где моя записная книжка?! — Он в беспредельной мании прошелся по карманам, в поисках записной книжки. Ему было необходимо записать каждый вздох, и каждую секунду проведенную без ударов сердца. Он с безумной улыбкой посмотрел на свое творение. — Болит голова? Головокружение? Сердце чувствуешь? Ты еще со мной? — Он резко перевел внимание на часы. — 51…

Она приложила ладонь к груди, однако не услышала ничего. Пустота в груди. 

— Не чувствую. 

— 48… Невероятно! А что с осмысленной речью? Как меня зовут? Какая сегодня дата?!

— Виктор. Не знаю.

— 44. Элизабет! Элизабет, ты теряешь сознание? Чувствуешь слабость? Тебе хватает кислорода? Тело ломит? Опиши все свои ощущения. Просто невероятно! 19 секунд в сознании без работы сердца!

— Темнеет в глазах… 

— У тебя галлюцинации? Ты падаешь в обморок? — Он лихорадочно завалил ее вопросами, записывая совершенно все в тетрадь. — 36, 35… Ты помнишь свое имя?

— Элизабет… Беннет. 

— Элизабет, посмотри на меня. Ты слышишь мой голос? Слушай только его, попробуй сосредоточиться… — Он аккуратно прикоснулся к ее шее, нащупывая отсутствующий пульс, и сразу же посмотрел на карманные часы. — 29… Элизабет, ты в сознании?

Язык словно навсегда прилип к небу, и ей показалось, что сердце в груди бешено бы колотилось, не будь оно… остановлено. Она хотела сказать, рассказать все, что чувствует, если бы сама понимала, что с ней происходит. Все чувства словно смешались воедино, в одну смутную картину из отвращения, страха, и какой-нибудь безмятежности. «Это и есть предсмертный покой?» — задумалась она. Хотя, в свой первый раз, когда ей пришлось встать перед лицом смерти, она не чувствовала ни дикого желания выключить лампу, которая, по ее ощущениям выжигает ей глаза, ни причудливого удовлетворения, как сейчас.

— Отлично, отлично… — Он прошептал. Что же именно он находил отличным, она не смогла понять. Что могло быть прекрасного в тишине, поселившейся там, где прежде билось сердце? — Не говори, не говори… 23… — Нервно проговорил он, и вновь посмотрел на часы. 

Виктор наконец отодвинул слепящую лампу в сторону, и склонился над телом Элизабет, словно осматривал труп. Он широко распахнул левое веко Эл, проверяя реакцию глаза. Придвинул яркий свет лампы к ее лицу, и она бы предпочла сощуриться, если бы кое-кто не решился проводить дополнительные эксперименты. Мало того, что остановили сердце ядом, теперь уж нужно добить новой техникой выжигания глаз.

— Хорошо, зрачки реагируют на свет… 17 секунд! 16! Элизабет, ты понимаешь, что это значит?! Да ты просто чудо науки! Мы на грани открытия! 

Наверное, она бы сейчас ответила что-то на подобие «Думаю, это значит, что мне нужно хорошо проспаться», однако единственное, что она смогла из себя выдать — нечленораздельное мычание. Ей казалось, что она никогда не покинет это место, этот момент. Показалось, что время остановилось навечно, застряло в этом промежутке между 60 секундой и 59, в этой вечной петле смерти.

Виктор посмотрел на часы — 12 секунд. 12… до чего? Он крепко сжал шприц с антидотом, борясь с инстинктами хорошего врача, и с желанием продолжить эксперимент. Ему вдруг захотелось швырнуть шприц прочь, и наблюдать за чудом науки, — как существо, созданное им, по-прежнему способно мыслить здраво, с остановленным сердцем. Франкенштейн нахмурился, чувствуя, словно разрывается пополам из-за дилеммы. 

— 7 секунд, 6… 5… 4… — Он приставил шприц к шее Элизабет. — Пора попрощаться с остановленным сердцем, не так ли? 2… 1… 

Холодная жидкость волной пролилась по ее венам, оставляя мурашки по коже. Она ожидала почувствовать хоть что-то после ввода противоядия, однако вместо этого, она лишь ощутила на себе отстраненный взгляд Виктора. Так смотрят на имитацию жизни, ее проекцию, нечто, что притворяется человеческим разумом.

Она вмиг почувствовала резкую, нестерпимую боль в груди. Ей словно переломали все ребра, пустили их в мясорубку, а потом снова вернули их на место огромным молотком. Казалось, что грудную клетку сжали под прессом, выдавливая весь воздух без остатка. Кровь мгновенно перелила к лицу, а звон в ушах стал таким громким, будто ей стучали церковные колокола прямо в голове. Она резко вздохнула, воздуха стало критически не хватать, и она судорожно глотала ртом воздух. Грудь ее лихорадочно вздымалась, пока она так и пыталась отдышаться. 

— Элизабет? Мне проветрить помещение?

— Н.. н… — Она попыталась ответить, однако вновь зажмурилась от звона в ушах.

Он склонил голову вбок, осматривая ее с интересом. Вновь что-то быстро настрочил в своей записной книжке, и положил ее в карман халата. 

— Что… это вообще было?.. — слабо выдала из себя Элизабет.

Он подошел к окну, открывая его, несмотря на ливень на улице. Обернувшись к Эл, он резко заулыбался, будто бы наконец осознал результаты собственного эксперимента.

— Это клиническая смерть! Ты, наверняка, вновь умерла! — Расхохотался он. — Ровно за 60 секунд наступает клиническая смерть мозга, от нехватки кислорода. В первые 10 секунд, моя милая Элизабет, ты должна была упасть в обморок! Однако… как интересно… Моя прекрасная, ты не человек, а чудо, спустившееся с небес! Мое изумительное творение! Великолепное! Исключительное! — Он ненадолго прервался. Хотел ли добавить «Бессмертное»? — Ты понимаешь, что ты пережила? 59 секунд ровно, без кислорода и сердца! Ты доказала мне что ты нечто неповторимое, совершенное творение!

Он резко подошел к ней, и склонился так близко, насколько это позволял этикет… по мнению Виктора. Он был необъяснимо взволнованным, и одновременно таким же нервным, как и во время тех мучительных 60 секунд. 

— О, моя милая Элизабет, ты просто не представляешь! Не представляешь! Твои показания были совершенно в норме — первое время могла разговаривать, и даже мыслить. Зрачки были в норме, судорог не замечалось, и самое главное — ты не упала в обморок с нехваткой кислорода! Ты понимаешь, что скорее всего, твой мозг совершенно отделен от сердца? Что для поддержания существования, тебе даже не нужен насос в виде сердца!

— Кажется и вправду, не представляю…

Виктор резко вынул свои записи, и перечитал их, то и дело бросая взгляд на Элизабет. В этих взглядах, она смогла разглядеть замешательство. Если раньше, он был уверен, горд своим творением, то сейчас был совершенно напряжен от одной лишь мысли. Его пугала то, что он не совсем понимает как работает его творение, возможно, не ожидал такого исхода? Или же дело в том, что ее не получилось убить даже ядом и остановкой сердца? Однако, кажется, его это еще больше вдохновило на будущие эксперименты, ведь как сразу ласково-то заговорил… 

Элизабет положила холодную ладонь на свою грудь, и сердце пропустило один удар, стоило ей вновь почувствовать прежний пульс. Вновь почувствовала то, что ей должно принадлежать — жизнь, тело. А может быть, и сердце. 

— Выходит, Элизабет… смерть тебе тоже больше не принадлежит. Пожалуй, теперь нам придется выяснить, что еще в твоем организме лишнее.