Эксперимент №4
nsfgСегодня операционный стол занят не им.
Игла, живо снующая по онемевшей от обезбола плоти, замирает над стягиваемой раной: уложенная на подлокотник кресла рука чуть вздрагивает, пачкая коротким взбрызгом крови тëмную перчатку. Вельтманн хмурится, продолжает шить...
"Сегодня Кнес сам не свой."
Неестественно алая жидкость, густящаяся внутри, мешает игле, не даëт вольно сновать меж сплетения мяса и вены. Асур сегодня склабился особенно грозно: вгрызался в смугловатую кожу, заливая раны собственной кровью, шипел хищную молитву ли, песню ли на своём наречии, рычал над ухом едкую глухую ругань...
Алая суть вздрагивает между жил, когда Вельтманн коротко взрыкивает, случайно натянув нить чуть сильнее, чем должен был.
"Так устал..."
Сегодня по плану в шесть вечера состоится четвёртый эксперимент. Подопытная в критическом состоянии: жива только благодаря аппаратам, пронизавшим трубками изорванное молодое тельце... Опыты доктора еë сегодня или воскресят, или добьют окончательно. С другой стороны, если оставить девушку как есть, больше суток ей не продержаться в любом случае... Может, сегодня получится сотворить чудо?
Стежок следует за стежком, и рваная рана на левом предплечье хирурга стягивается окончательно, повинуясь натяжению нити. Без четверти шесть.
Пора идти.
***
С лëгким гудением хирургического светильника над кушеткой понемногу накатывает привычное спокойствие. В операционной Вельтманн выдыхает, приходит в себя: когда тело пациента раскрывается перед хирургом, требуя внимания и почтительности бóльших, чем ожидал бы на приëме любой король, холодным когтям тревоги поверх сердца не место.
Тело на кушетке почти не двигается: было бы легко спутать мертвенно-бледную девушку с трупом, не попискивай над ухом прибор, отслеживающий пульс. Едва-едва подрагивающая на слабых вдохах грудь подтверждает – пациентка пока жива.
Вельтманн вздыхает, поправляя маску. Хуже здесь уже не сделать при всём желании.
"Может, повезëт сегодня?.."
***
Делать вероятно смертельную инъекцию не сложнее, чем прививку от гриппа. Алгоритм, в сущности, тот же:
I. проверить необходимое оснащение (алая суть в ампуле чуть пульсирует, мерцая под ярким светом лампы);
II. немного сдвинуть руку подопытной на кушетке, аккуратно сдавив ту жгутом и фиксируя ремнëм (сложно избавиться от привычки обездвиживать пациентов после одного неприятного случая, даже если пациент двигаться вряд ли будет способен);
III. коротко скользнуть проспиртованной ваткой по бледной коже предплечья,
IV. и, наконец, придержав кожу близ места прокола, осторожно вогнать иглу параллельно вене, медленно вводя паразита в кровь.
Когда алая жидкость покидает шприц, постепенно заполняя собой кровоток подопытной, доктор наконец позволяет себе тихо выдохнуть. Вынув иглу и сам придерживая место укола нажатием на кожу, Вельтманн замирает: приборы по бокам от кушетки ритма писка пока не меняют, но это наверняка скоро изменится... Три предыдущих эксперимента показывали результаты инъекции куда быстрее и яснее: пульс подопытного зашкаливал и под визг приборов живо прекращался, как только обезумевший паразит в новой среде буквально рвал вены, вместе с кровью разливаясь внутри тела и вгрызаясь в плоть пациента. Изголодавшийся асур проедал мясо насквозь, сжигал собой нервы, бурлил в глотке пациента неестественным рыком, сжимаясь собственной сутью на голосовых связках...
Во время первого эксперимента задергавшийся на кушетке труп остановило рассечение скальпелем горла, когда тварь хлынула прочь из тела вместе с кровью.
Во время второго паразит, отчасти усыплëнный добавленными в суть препаратами ещё до инъекции, пробудился в теле позже – однако тем яростнее вгрызся в плоть, распространившись под кожей даже быстрее, чем в первый раз.
Во время третьего...
Тихо, вот оно! Доктор замирает, буравя взглядом шевельнувшиеся пальцы пациентки. Согласно расчëтам, асур должен пробудиться в жизнепригодной среде быстрее обычного: вещество, добавленное в суть паразита, не ослабит реакцию того, но успокоит голод, и вместо того, чтоб разъедать плоть подопытного, зверь должен прижиться и сам начать заживление ран своего нового хозяина, разлившись по сосудам вместе с кровью не ядом, но лекарством...
Пальцы, дрогнув снова, сжимаются.
Из-под кислородной маски раздаëтся глухой вопль боли.
***
Перо в едва заметно подрагивающих пальцах тихонько поскрипывает по бумаге: доктор, закончив эксперимент, по наконец-то укоренившейся привычке деловито составляет отчёт.
«Эксперимент №4
Подопытная: Отоме...»
Чëрт знает, как именно еë звали, на деле, но после таких результатов, наверное, стоило бы разузнать, откуда такой человек взялся среди пациентов... Эрнест хмыкает про себя: стоило бы, но впереди – долгая работа по улучшению формулы с асурьей кровью. Эта леди точно сумеет подождать.
«Подопытная жива, паразит отторгнут организмом.»
Зрелище, на деле, было удивительное: скорчившееся на кушетке тело издало хриплый вопль, затем, видимо, отчаянно борясь с вторжением в кровь паразита, исторгло из себя густую алую дрянь, едва ей не захлебнувшись... слава Богу, доктор успел повернуть голову подопытной, иначе эксперимент закончился бы крайне глупой смертью.
«Столь сильное сопротивление организма является следствием вероятных событий:
I. Чересчур ослабленное состояние паразита, из-за которого тот не смог удержаться в теле носителя;
II. Собственные невероятные способности организма подопытной к удержанию контроля и достаточной защите от внешних угроз...»
И, как обычно, неизвестно, какое событие сыграло большую роль. Для себя доктор отмечает: «изменить пропорции угнетающего вещества с 2/3 на 1/3», однако чуть хмурится, задумчиво прикусив краешек пера.
«Нанести подопытной повторный визит с измененной формулой.»
Было ли это уникальным свойством организма девушки, перенёсшей невероятное множество едва ли совместимых с жизнью травм, но до сих пор дышащей, хоть и спящей днями среди металлических трубок и игл –
или панацея не будет идеальной даже при идеальной формуле, раз могут найтись люди с подобной непереносимостью паразита?
Зашитое предплечье вдруг противно ноет. Отложив перо, Вельтманн сжимает зубы, сгибается пополам, улëгшись щекой на холодную столешницу в надежде отвлечься от боли, но мысли начинают выплясывать лишь мрачнее от перспективы разбираться ещё и с влитой в собственные вены дрянью от Кнеса... Нет, с таким состоянием все ближайшие опыты нужно сдвинуть, отложить: потихоньку сходящий с ума от усталости и непонимания хирург лечить не способен, только искалечит доверенных пациентов.
Завтра операционный стол будет пуст.