Эдуар Мане

Чтобы пробурить окно в модернизм, нужно быть действительно дерзким парнем. Эдуар Мане был как раз из таких. Давайте заценим, как великий импрессионист прошёл путь от опездола на батиной шее до скандального автора «Олимпии». 

Эдуар Мане родился немножко с читами и получил весьма козырные начальные статы: вылупился в центре Парижа в семье состоятельного юриста и крёстной дочери шведского короля (нихуя себе, да?). Ожидалось, что сыночка-корзиночка продолжит папкино дело, но внезапно выяснилось, что он для этого слишком тупой (незаинтересованный) и попервой на него все махнули рукой, мол, этот парень ничего не добьётся: хули, сидит себе сычом, калякает, учится на двойки, и его совершенно не ебёт, что происходит вокруг. 

Пока у Мане-старшего горела жопа с потомка, дядюшка Эдуара регулярно водил племянника в Лувр и, кажется, единственный замечал, что к рисованию он относится не так холодно, как ко всему остальному, так что не долго думая вкинул денег племяннику на лухури курсы живописи. Но уроки академистов пацану быстро наскучили, и пока его одноклассники задрачивали гипсовые головы, Мане писал портреты и зарабатывал рэспект улиц. 

Батя Эдуара всё ещё надеялся, что у сына будет хоть какая-то серьёзная карьера, но после двукратного провала на экзаменах в мореходную школу сказал: «Хуй с тобой, иди рисуй, но только не в какой-нибудь шараге» — под шарагами он подразумевал школы, не исповедующие академизм. 

Сушёный академизм же оказался не единственной тлетворной манией французов в середине XIX века. В моде были классико-романтические полотна, которые писал, например, Тома Кутюр. К нему в школу-то и отправился семнадцатилетний Мане. Юный художник довольно скоро догнал, что вся эта буржуазная поебота разит фальшью, и это озарение породило продолжительный конфликт с именитым мастером. Даже через девять лет, когда Мане завершил своё обучение и решил выставиться в Салоне, его учитель стал одним из тех, кто не допустил его работу «Любитель абсента» на выставку. Ну старая крыса, что тут ещё скажешь? 

Но фатальным для творчества будущего мастера это не стало. Удачное финансовое положение Мане за счёт родительских денег, находило ему более подходящих учителей: художник часто путешествовал и любовался картинами старых мастеров, чтобы пиздить приёмчики у лучших из лучших, а не у надменных преподов-современников. Так к творчеству Мане навсегда прикипели черты Веласкеса и Франса Халса. 

Со временем он вышел из статуса ноунейма и его (пока ещё не слишком провокационные) картины получили положительный фидбек, да так, что даже батя начал им по-настоящему гордиться. Но на очередном кастинге на выставку в Парижский Салон, жюри решило слегка поохуевать и отказало почти трём тысячам художников, в числе которых был и Мане. Недовольство отвергнутых пацанов вылилось в открытие своей, параллельной выставки, да-да, с блэкджэком и шлюхами. Свою тусу они так и назвали: «Салон отверженных».

Именно там публика впервые увидела легендарную картину «Завтрак на траве». Казалось бы, такой околоандеграундный движ должен был заценить необычный подход живописца, да и сам Мане возлагал большие надежды на эту работу, но обнаженную — а точнее сказать раздетую — натуру оценили примерно так же, как сочную девчонку в стае пиздлявых старух. Несмотря на холодный приём, у такого исхода было больше плюсов, чем минусов: скандал на долгие годы связал «Завтрак на траве» с Салоном отверженных, сделал шуму имени Мане и нашёл ему прогрессивных друзей — будущих импрессионистов. 

Дальше-больше. С развитием движа импрессионистов, прожарка пердаков посетителей Салона была уже не медиум-рэйр, а ту велл-дан со всей силы. Всему виной «Олимпия» — провокационная картина, являющаяся отсыл очкой к классическому полотну Тициана «Венера Урбинская». Реакцию общества на сабж ярко иллюстрирует цитата какого-то обдроченного журналиста-арт-критика, побывавшего на выставке: «Никогда и никому ещё не приходилось видеть что-либо более циничное, чем эта «Олимпия», — писал кукаретик искусства — «Это — самка гориллы, сделанная из каучука и изображённая совершенно голой, на кровати. Её руку как будто сводит непристойная судорога... Серьёзно говоря, молодым женщинам в ожидании ребенка, а также девушкам я бы советовал избегать подобных впечатлений».

Публика повелась на заметки самодовольных долбоёбов и пошла на выставку чисто поугарать над полотном. Ажиотаж вынудил приставить к картине охранников, но пацаны с дубинками интерес французов только возбудили. Думаю, «Олимпия» чудом дожила до почётного места в музее Орсе.

Позже Мане заполучил-таки респект официальных салонов, а ещё жуткую болезнь, которая сделала его движения невыносимыми. Трудно поверить, что одно из самых тиражируемых полотен художника написано в адских муках — «Бар в „Фоли-Бержер“» была выставлена в Парижском салоне за год до смерти художника. 

Если поставить в ряд ключевые произведения импрессионистов, Мане первым бросится в глаза. В сравнении с Моне, Ренуаром или Сислеем, работы художника изобилуют тёмными пятнами, по типу тех, которые подлетают в башню, когда резко встаёшь с кровати после двадцати пяти. Этот светотеневой приём Мане спиздил у Караваджо и Франса Халса. Второй также одолжил художнику крупные, но слегка прерывистые мазки. 

Свет на картинах Мане выглядит слишком плотным и неестественным. Олимпия, например, практически не отбрасывает тени и лежит, как на допросе, будто лампа где-то за зрителем, или даже он сам является источником света. Эта фича и делает обнаженную «раздетой» и вскрывает то, что нормальным людям показалось бы стыдным.

В отличие от остальных импрессионистов, Эдуар Мане не дрочил на игру цвета, так что колорит его картин строг и часто ограничен черным, желтым и зеленым цветами, как флаг Ямайки.