Джон Ролз. Хиросима — пятьдесят лет спустя

Rawls, J. (1995). Fifty years after Hiroshima. Статья взята из Rawls, J. (2001). Collected papers. Harvard University Press.

Пятидесятый год со дня бомбардировки Хиросимы — это время для размышлений о том, что мы должны думать об этом. Действительно ли это большая ошибка, как многие думают сейчас и многие думали тогда, или, возможно, это было оправдано? Я считаю, что бомбардировки японских городов, начавшиеся весной 1945-го года, и последующая атомная бомбардировка Хиросимы 6-го августа были очень большой ошибкой и по праву считаются таковыми. Для того, чтобы поддержать это мнение, я изложу принципы, которые, по моему мнению, определяют правила ведения войны — jus in bello — демократическими народами. Эти народы [1] имеют иные цели войны, чем недемократические, особенно тоталитарные государства, такие как Германия и Япония, которые стремились к господству и эксплуатации подвластных народов, а в случае Германии — к их порабощению, если не к уничтожению.

Хотя я не могу должным образом обосновать их здесь, я начну с изложения шести принципов и допущений в поддержку этих суждений. Я надеюсь, что они покажутся вполне разумными; и, конечно, знакомыми, поскольку они тесно связаны со многими традиционными взглядами на эту тему. 

1. Целью справедливой войны, ведущейся порядочным демократическим обществом, является справедливый и прочный мир между народами, особенно с их нынешним врагом.
2. Приличное демократическое общество борется против недемократического государства. Это следует из того факта, что демократические народы не воюют между собой [2]. И поскольку нас интересуют правила войны, применимые к таким народам, мы предполагаем, что общество, против которого ведется борьба, недемократично; что его экспансионистские цели угрожают безопасности и свободным институтам демократических режимов, а его намерения собственно и положили начало войны [3].
3. При ведении войны демократическое общество должно тщательно различать три группы: руководителей и должностных лиц государства, его солдат и его гражданское население. Причина этих различий кроется в принципе ответственности: поскольку государство, против которого воюют, не является демократическим, гражданские лица общества не могут быть теми, кто организовал и развязал войну. Это было сделано его лидерами и чиновниками при содействии других элит, которые контролируют и укомплектовывают государственный аппарат. Они ответственны, они желали войны, и потому мы считаем их преступниками. Но гражданское население, часто содержащееся в неведении и под влиянием государственной пропаганды, не таково [4]. Это так, даже если некоторые гражданские лица с энтузиазмом относились к войне. Такие маргинальные случаи могут существовать, но они не имеют значения. Что же касается солдат, то они, так же как и гражданские лица, не считая высших чинов офицерского класса, не несут ответственности за войну, а призываются или иным образом принуждаются к ней, а их патриотизм часто жестоко и цинично эксплуатируется. Основания, на которых они могут быть подвергнуты прямому нападению, состоят не в том, что они несут ответственность за войну, а в том, что демократический народ не может защитить себя никаким другим способом, а защищаться он должен — иного выбора нет.
4.  Порядочное демократическое общество должно уважать права человека представителей другой стороны, как гражданских лиц, так и солдат, по двум причинам. Первая — потому что они просто имеют эти права по закону народов*. Другая причина заключается в том, чтобы научить солдат и гражданских лиц противника содержанию этих прав на примере того, как они соблюдаются в их собственном случае. Таким образом, значение прав лучше всего доходит до них самих. Им присваивается определенный статус — статус членов некоторого человеческого общества, обладающих правами человека [5]. В случае с правами человека на войне аспект статуса применительно к гражданским лицам получает строгое толкование. Это означает, как я понимаю здесь, что они никогда не могут быть атакованы напрямую, за исключением случаев крайнего кризиса, природу которого я обсуждаю ниже.
5. Продолжая мысль о преподавании содержания прав человека, следующий принцип заключается в том, что справедливые народы своими действиями и заявлениями должны предвещать во время войны, к какому миру они стремятся и какого рода отношения между народами они желают. Тем самым они открыто и публично демонстрируют характер своих целей и то, какими людьми они являются. Эти последние обязанности в значительной степени ложатся на лидеров и должностных лиц правительств демократических народов, поскольку они находятся в наилучшем положении, чтобы говорить от имени всего народа и действовать в соответствии с принципами. Хотя все предыдущие принципы также определяют обязанности государственного деятеля, это особенно относится к (4) и (5). То, как ведется война, и действия, завершающие ее, остаются в исторической памяти народов и могут заложить основу для будущей войны. Этот долг государственного деятеля должен всегда оставаться в поле зрения.
6. Наконец, мы отмечаем место практических рассуждений о конечных средствах в оценке целесообразности действий или политики для достижения целей войны или для того, чтобы не причинить большего вреда. Этот образ мышления — будь то (классические) утилитарные рассуждения, или анализ затрат и выгод, или взвешивание национальных интересов, или иные способы — всегда должен быть сформулирован в некоторых рамках и одновременно с этим строго ограничен вышеизложенными принципами. Нормы ведения войны устанавливают определенные границы, которые ограничивают справедливые действия. Военные планы и стратегии, а также ведение сражений должны находиться в их пределах. (Единственное исключение, повторяю, — это периоды крайнего кризиса.)

По поводу четвертого и пятого принципов ведения войны я уже говорил выше, что они особенно обязательны для лидеров наций. Они находятся в наиболее эффективном положении, чтобы представлять цели и обязательства своего народа, а иногда они становятся государственными деятелями. Кто такой государственный деятель? Не существует должности государственного деятеля, как, например, президент, канцлер или премьер-министр. Государственный деятель — это идеал, подобный идеалу правдивого или добродетельного человека. Государственные деятели — это президенты или премьер-министры, которые становятся государственными деятелями благодаря образцовому исполнению и лидерству на своем посту в трудные и тяжелые времена, проявляя силу, мудрость и мужество. Они проводят свою страну через бурные и опасные периоды, за что их почитают как великих государственных деятелей.

Идеал государственного деятеля подразумевается в поговорке: политик смотрит на следующие выборы, государственный деятель — на следующее поколение. Задача философа — искать постоянные условия и реальные интересы справедливого и хорошего демократического общества. Задача государственного деятеля, однако, состоит в том, чтобы выявить эти условия и интересы на практике; государственный деятель видит глубже и дальше, чем большинство, и, как следствие, понимает, что нужно сделать. Государственный деятель должен понять, что правильно, а после твердо придерживаться этого. Вашингтон и Линкольн были государственными деятелями. Бисмарк — нет. Он не видел реальных интересов Германии достаточно далеко в будущем, а его суждения и мотивы часто искажались его классовыми интересами и его желанием единолично быть канцлером Германии. Государственные деятели не обязательно должны быть бескорыстными и могут иметь свои собственные интересы, когда они занимают свой пост, но они должны быть бескорыстными в своих суждениях и оценке интересов общества, не поддаваясь влиянию, особенно во время войны и кризиса, страстей мести и возмездия врагу.

Прежде всего, они должны твердо придерживаться цели достижения справедливого мира и избегать вещей, которые затрудняют достижение такого мира. В заявлениях нации должно быть ясно сказано (государственный деятель должен закрепить это), что вражескому народу будет предоставлен собственный автономный режим, достойная и полноценная жизнь после того, как мир будет надежно восстановлен. Невзирая на заявления их лидеров, каких бы репрессий они ни опасались, их не будут держать в качестве рабов или крепостных после капитуляции [6] или лишать со временем всех свобод; они вполне могут добиться свобод, которых не имели раньше, как это в конце концов сделали немцы и японцы. Государственный деятель знает, если этого не знают другие, что все описания вражеского народа (не их правителей), несовместимые с этим, наоборот, они являются импульсивными и ложными.

Возвращаясь теперь к Хиросиме и бомбардировкам Токио, мы обнаруживаем, что ни то, ни другое не подпадает под исключение крайнего кризиса. Один из аспектов этого заключается в том, что, поскольку (предположим) не существует абсолютных прав — прав, которые должны соблюдаться при любых обстоятельствах, — есть случаи, когда гражданские лица могут подвергаться прямому нападению с помощью воздушных бомбардировок. Были ли эпизоды во время войны, когда Британия имело право бомбить Гамбург и Берлин? Да, когда Британия была одна и отчаянно сталкивалась с превосходящей мощью Германии; более того, этот период продлится до тех пор, пока Россия четко не отобьет первое немецкое вторжение летом и осенью 1941-го года и не сможет сражаться с Германией до конца. Здесь точка отсечки может быть поставлена по-разному, скажем, летом 1942-го или битвой под Сталинградом [7]. Я не буду останавливаться на этом, так как решающим является то, что ни при каких условиях Германии не может быть позволено выиграть войну по двум основным причинам: во-первых, учитывая природу и историю конституционной демократии и ее место в европейской культуре; во-вторых, своеобразное зло нацизма — огромное и неисчислимое моральное и политическое зло, которое он представлял для цивилизованного общества.

Необходимо понять своеобразное зло нацизма, поскольку в некоторых обстоятельствах демократический народ мог бы в целом принять поражение, если бы условия мира, предложенные противником, были разумными и умеренными; не подвергали бы его унижению, а само соглашение было бы действенным и достойным. Однако характерной чертой Гитлера было то, что он вообще не допускал возможности политических отношений со своими врагами. Их всегда нужно было запугать террором и жестокостью; управлять ими силой. Поход на Русь, например, с самого начала был войной на уничтожение славянских народов, в которой коренные жители оставались (если вообще оставались) только крепостными. Когда Геббельс и другие запротестовали, что войну нельзя выиграть таким образом, Гитлер отказался их слушать [8].

Тем не менее ясно, что в то время как чрезвычайное освобождение от кризиса имело место для Великобритании на ранних этапах войны, оно никогда не имело значения для Соединенных Штатов в их войне с Японией. К ней всегда применялись принципы ведения войны. В самом деле, в случае с Хиросимой многие причастные к высшим эшелонам власти признали сомнительный характер бомбардировки и то, что граница была пересечена. Тем не менее, во время дискуссий между лидерами союзников в июне и июле 1945-го вес практических средств и аргументов в конечном счете возобладал. По мере развития войны союзники все чаще соглашались с массированными бомбардировками мирных жителей в Берлине, Токио и других городах. Хотя после начала войны Рузвельт призывал обе стороны не совершать бесчеловечных варварских бомбардировок мирных жителей, к 1945-му лидеры союзников пришли к выводу, что Рузвельт одобрил бы атомный удар по Хиросиме [9].

Практические причины, оправдывающие использование атомной бомбы в Хиросиме, были следующими: бомба была сброшена, чтобы ускорить окончание войны. Понятно, что Труман и большинство других лидеров союзников думали, что так и будет. Другая причина заключалась в том, что это спасло бы жизни американских солдат. Жизни японцев, военных или гражданских, по-видимому, имели меньшее значение. Здесь расчеты наименьшего вреда и наибольшего количества спасенных жизней были взаимодополняющими. Более того, сброс бомбы дал бы императору и японским лидерам возможность сохранить свой статус, что является важным вопросом, учитывая японскую самурайскую культуру. Действительно, в конце несколько высших японских лидеров хотели дать последний жертвенный бой, но были остановленным императором, который приказал капитулировать 12-го августа, получив известие из Вашингтона, что тот сможет остаться на при должности при условии выполнения приказов со стороны американских военачальников. Последняя причина, о которой я упоминаю, заключается в том, что бомба была сброшена, чтобы произвести впечатление на русских мощью Америки и сделать их более согласными с нашими требованиями. Эта причина широко оспаривается, но некоторые критики и ученые считают ее важной.

Неспособность этих причин отразить ограничения на ведение войны очевидна, поэтому я сосредоточусь на другом вопросе: на провале государственной мудрости со стороны союзных лидеров и на том, почему это могло произойти. Труман однажды сказал, что японцы — звери, а методы борьбы с ними должны быть соответствующими; однако сегодня очевидно, что глупо называть немцев или японцев варварами и зверями [10]! Нацистов и тодзио-милитаристов, да, но они не германский и японский народы. Черчилль позже признал, что он занес бомбардировки слишком далеко, ведомый страстью и интенсивностью конфликта [11]. Долг государственного деятеля состоит в том, чтобы не допустить чувствам, какими бы естественными и неизбежными они не были, изменить курс, которому демократический народ должен следовать в своем стремлении к миру. Государственный деятель понимает, что отношения с нынешним врагом имеет особое значение: ибо, как я уже сказал, война должна вестись открыто и публично таким образом, чтобы сделать возможным прочный и дружеский мир с побежденным врагом и подготовить его народ к тому, как с ним могут обращаться. Страхи перед актами мести и возмездия должны быть устранены; нынешние враги должны рассматриваться как соратники в общем и справедливом будущем мире.

Из этих замечаний становится ясно, что, по моему мнению, и Хиросима, и бомбардировки японских городов зажигательными бомбами были великим злом, которого политические лидеры должны были избегать в силу долга государственного деятеля. Я также считаю, что это можно было сделать с небольшими потерями в виде дополнительных жертв. В то время во вторжении не было необходимости, поскольку война фактически закончилась. Без исключения из кризиса, эти взрывы — большое зло. Тем не менее ясно, что введенное тогда четкое выражение принципов справедливой войны не изменило бы исхода. Было просто слишком поздно. Президент или премьер-министр должны были тщательно обдумать эти вопросы, желательно задолго до этого или, по крайней мере, когда у них было свободное время. Размышления о справедливой войне не слышны в повседневном вихре натиска событий ближе к концу военных действий; слишком многие встревожены, нетерпеливы и просто утомлены.

Аналогичным образом, обоснование конституционной демократии, основных прав и обязанностей, которые ей необходимо уважать, должны быть частью общественной политической культуры и обсуждаться во многих ассоциациях гражданского общества. Этого не слышно отчетливо в [сегодняшней] обычной политике, но должно действовать как фон, а не как повседневный предмет политики, за исключением особых обстоятельств. Точно так же не было достаточного предварительного понимания фундаментальной важности принципов справедливой войны, чтобы их выражение блокировало призыв к практическим рассуждениям о средствах и целях в терминах исчисления жизней или наименьшего вреда, прекращения войны или какого-либо другого баланса затрат и выгод. Это практическое рассуждение оправдывает слишком многое и слишком легко предоставляет господствующей силе способ успокоить любые моральные беспокойства, которые могут возникнуть. Если в это время и выдвигаются принципы ведения войны, то они легко становятся способом оправдания тех или иных политических целей.

Другой провал государственной мудрости заключался в том, чтобы не пытаться вступить в переговоры с японцами до того, как будут предприняты какие-либо решительные шаги, такие как зажигательные бомбардировки или ядерный удар по Хиросиме. Сознательная попытка сделать это была морально необходима. Как демократический народ, мы в долгу перед японцами. В Японии в течение некоторого времени велись дискуссии о том, как положить конец войне, и 26-го июня император поручил правительству сделать это [12]. Они, несомненно, понимали, что с уничтожением флота и захватом внешних островов война проиграна. Правда, японцев обманывала надежда, что русские могут оказаться их союзниками [13], но переговоры нужны именно для того, чтобы избавить другую сторону от подобных иллюзий. Государственный деятель не волен считать, что такие переговоры могут снизить желаемую шоковую ценность последующих атак.

Труман был во многих отношениях хорошим, а порой и очень хорошим президентом. Но то, как он закончил войну, показало его несостоятельность как государственного деятеля. Для него это была упущенная возможность, а для страны и ее вооруженных сил — потеря. Иногда говорят, что подвергать сомнению бомбардировку Хиросимы — это оскорбление американских войск, которые вели войну. Это трудно понять. Мы должны иметь возможность оглянуться назад и подумать о своих ошибках спустя пятьдесят лет. Мы ожидаем, что немцы и японцы сделают это — ‘vergangenheitsaufarbeitung’ (нем. смириться с прошлым — прим. пер.), как говорят немцы. Почему мы не должны этого делать? Не может быть, чтобы мы вели войну без единой моральной ошибки!

Все это не отменяет ответственности Германии и Японии за войну и за способы ее ведения. Необходимо решительно отказаться от двух нигилистических доктрин. Одна из них выражена замечанием Шермана: ‘Война — это ад’, потому в ход идет все, чтобы покончить с ней как можно скорее. Другая говорит, что мы все виновны, поэтому мы стоим на одном уровне, и никто не может обвинять другого. Оба эти подхода поверхностны и отрицают все разумные различия; на них ложно ссылаются, чтобы попытаться оправдать наши проступки или заявить, что мы не можем быть осуждены.

Моральная пустота этих нигилизмов проявляется в том факте, что справедливые и достойные цивилизованные общества — их институты и законы, их гражданская жизнь, культура и нравы — все это абсолютно зависит от проведения значительных моральных и политических различий во всех ситуациях. Конечно, война — это своего рода ад, но почему это должно означать, что все моральные различия перестают существовать? И если допустить также, что иногда все или почти все могут быть в какой-то степени виновны, это не означает, что все в равной степени виновны. Никогда не бывает такого времени, когда мы были бы свободны от всех моральных и политических принципов и ограничений. Эти нигилизмы являются претензиями на то, чтобы быть свободными от тех принципов и ограничений, которые всегда применимы к нам в полной мере.

*Закон народов (Tha Law of Peoples) — концепция международной справедливости, изложенная в Rawls, J. (1993). The law of peoples. Critical inquiry, 20(1), 36-68.

Примечания

1. Иногда термин ‘народ’ (англ. peoples — прим. пер.) используется в том же значении, что и нация, особенно в тех случаях, когда я сравниваю народы с государствами (и государственным аппаратом).
2. Я предполагаю, что демократические народы не воюют друг против друга. Существует множество доказательств этой важной идеи: см. Michael Doyle, "Kant, Liberal Legacies, and Foreign Affairs," Philosophy and Public Affairs, 12 (Summer/Fall 1983): 205-235. Обратите особое внимание его краткому изложению доказательства в первой части, pp. 206-23.
3. Стоит признать, что ответственность за войну редко ложится только на одну сторону. Однако некоторые грязные руки грязнее других, и иногда даже с грязными руками демократический народ все же имел бы право и даже обязанность защищаться с другой стороны. Это видно на примере Второй мировой войны.
4. Здесь я следую идеи, изложенной в Michael Walzer, Just and Unjust Wars (New York: Basic Books, 1977).
5. Идеей статуса я обязан обсуждениям Фрэнсиса Камм и Томаса Нагеля.
6. См. замечание Черчилля, объясняющее значение слова ‘безоговорочная капитуляция’ в The Hinge of Fate (Boston: Houghton Mifflin, 1950), pp. 685–688.
7. Я мог бы добавить здесь, что баланс интересов здесь не играет никакой роли. Скорее, у нас есть вопрос суждения относительно того, присутствуют ли определенные объективные обстоятельства, которые составляют исключение для крайнего кризиса. Как и в случае любого другого сложного понятия, такое исключение является в некоторой степени расплывчатым. Применимо ли это понятие, зависит от суждения.
8. Про протест Геббельса и других см. Alan Bullock, Hitler. A Study in Tyranny (London: Oldham's Press, 1952), ch. 12, sec. 5, pp. 633-644.
9.  Описание событий см. в David M. McCullough, Truman (New York: Simon and Schuster, 1992), ch. 9, sec. IV and ch. 10, pp. 390-464; и Barton Bernstein, "The Atomic thing s Reconsidered," Foreign Affairs. 74 (Jan./Feb. 1995): 1.
10. См. McCullough's Truman, p. 458, (разговор между сенатором Расселом и Труманом в Джорджии в августе 1945-го).
11. См. Martin Gilbert, Winston Churchill: Never Despair, vol. VIII (Boston: Houghton Mifflin 1988), p. 259, reflecting later on Dresden.
12. См. Gerhard Weinberg, A World at Arms (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), pp. 886-889.
13. Там же, p. 886.