Джесси

С самого детства Джесси был хохотливым, непоседливым и будто бы излучающим свет ребенком. Он был безмерно любознательным и подобно губке жадно впитывал в себя окружающий мир.

Семья его была полная, родители были достаточно молодыми и нежно любили своего сына.

Мать с Отцом были знакомы со школьной скамьи и это была прелестная история любви, по всем канонам романтических книжек, что так любила Мама. Отец несколько лет кряду добивался хотя бы одного-единственного свидания, но его возлюбленная озорливо избегала всех его знаков внимания. Однако эта неприступная крепость со временем рухнула, а сердце Матери растаяло – так они и сошлись. 

Сложившаяся семья была достаточно большой – тетя (старшая сестра) со своей дочерью и бабушка по материнской линии, по отцовской – дядя (старший брат) со своей женой и дочерью. В семью также входил пес по кличке Лаки – его породу сложно было определить, так как он был дворняжкой из приюта, но он походил на лайку и был крайне активным и приветливым.

Мать не была карьеристкой – ее амбиции ограничивались своим местом в ателье, Отец же стал довольно успешным финансистом. Мать была нежной и ласковой, зачастую чересчур мягкой – Джесси был действительно буйным и рассредоточенным, с ним порой стоило вести себя построже. Отец не то чтобы занимал роль "плохого полицейского", но с воспитательскими задачами справлялся на порядок более успешно. Сын с Отцом во многом были похожи – улыбались одинаково лучезарно, с проступавшими на щеках ямочками, оба были покрыты веснушками, оба любили хоккей (Джесси им, к слову, занимался) и с огромным удовольствием ездили на рыбалку. Мама же прививала ребенку любовь к творчеству в самых разных его проявлениях, всегда поощряла желание Джесси рисовать и заниматься музыкой, отдавая в соответствующие секции.

Насколько легко Джесси было находить общий язык с людьми и обзаводиться новыми знакомствами, настолько же тяжело ему давалась учеба. Он схватывал информацию на лету и ему без проблем давались предметы, вызывавшие у него интерес, однако все остальное превращалось в пытку из-за невозможности сконцентрироваться и усидеть на месте. Многие учителя его недолюбливали, особенно в начальной школе, потому что Джесси мог подорваться и начать бегать по классу, он выкрикивал ответ вперед очереди и вечно крутился как уж на сковородке.

Не обходилось и без драк – в шутку и за дело, Джесси всегда охотно рвался накостылять кому-нибудь, да и сам не прочь был отхватить пару новых тумаков. Так, N-ное количество раз подравшись с мальчиком по имени Мэттью (он же – Мэтт), они стали закадычными друзьями. Впрочем, дружба не мешала им драться.

Это был обыкновенный весенний вечер, домашнее задание из-под палки и крайне нехотя выполнялось под чутким присмотром мамы, крупные капли дождя разбивались об оконный отлив, а Лаки мирно сопел на полу у стола. Как вдруг Матери кто-то позвонил. Прошла всего пара секунд разговора, а ее лицо уже побледнело и сползло вниз, давая понять, что случилось что-то плохое и безмерно печальное. 

Бабушка умерла.

Это был звонок от тети – та по обыкновению заехала проведать свою мать и завезти лекарства с продуктами, но вместо будничной семейной беседы за обеденным столом, вечер кончился вызовом скорой и медицинским освидетельствованием тела. Пожилая женщина, споткнувшись, упала и разбила себе голову, и, не имея возможности позвать кого-то либо на помощь, скончалась. 

Это были первые похороны, на которых Джесси побывал. Он мало что понимал, несмотря на все попытки Отца растолковать что произошло и что предстоит. Ребенок не мог понять что такое смерть, не столкнувшись с ней лицом к лицу.

В воздухе витали уныние и напряжение, все было серым, будто бы покрытым песком и пеплом. Мама то и дело всхлипывала, бесконечно утирая слезы своими тонкими белыми пальцами. Она казалась такой хрупкой и прозрачной, что напоминала одну из тех хрустальных статуэток птиц, которые бабушка хранила за стеклянной дверцей шкафа, никогда не доставая, но всегда любуясь. Джесси становилось грустно от того, что он не мог сделать так, чтобы мама больше не плакала. 

Несколько человек занесли деревянную коробку, должно быть, она была достаточно увесистая – один мужчина явно кряхтел. В помещении было так много людей, но никто из них не разговаривал, слегка лишь было слышно чей-то нервный шепоток. А тот мужчина в черном, кажется, священник – вроде бы никто больше не носит такие большие кресты на груди. Бабушка почему-то лежала, совсем не двигаясь, и ее для чего-то закрыли в коробке. А Мама все плакала и плакала, крепко держась за Папу. Началась месса, по крайней мере кто-то обозначил все мероприятие именно этим словом. Ноги загудели от долгого бездействия. Шаг-другой на месте – ан, не помогло. Наконец все куда-то пошли. Яма. Большая такая. И коробку туда медленно так спускали. 

А как же Бабушка?

Джесси стал дергать Маму за локоть, снова и снова пытаясь выбить из нее ответ, как же бабушка там будет, под землей? Мама лишь сильнее плакала, давясь и всхлипывая, а Отец, наклонившись к сыну, вновь принялся мягко объяснять, что Бабушки больше нет. И что Бабушки больше никогда не будет. Ведь Бабушка

умерла.

Сложно понять, как это, когда ты учишься в начальной школе, а тем более в первом классе. Ты знаешь о смерти номинально и никогда не думаешь о том, что она тебя неотвратимо коснется, но смерть Бабушки, увы, также являлась частью нащупывания и познавания окружающего мира. Мира жестокого и подчиняющегося своим законам, которых ты порой просто-напросто никоим образом не можешь обогнуть.

И все же он понял. Понял, что Бабушка могла прожить еще лет с -цать, если бы не простая и одновременно с тем роковая случайность (родители, конечно же, не рассказывали, от чего умерла Бабушка, но ее подруги слишком уж активно шептались об обстоятельствах смерти, когда Джесси находился неподалеку). Понял, почему увидел прикрытые седыми волосами швы на виске. Понял, почему Бабушка, которая никогда и ни за что не красилась, сейчас выглядела как расписанная глиняная маска. Понял, почему Бабушка теперь никогда не выберется из-под черной толщи земли. В груди защемило, да так сильно, как никогда не случалось. Дыхание сперло, все пошло кругом – гроб, Мамины слезы, лопаты, Батюшка, чьи-то всхлипы, причитания, все смешалось, кружилось, крутилось и вертелось, казалось, будто этот рой мыслей и образов вот-вот станет смерчем и вырвется наружу, разорвав на части бедную голову ребенка. Но никакого смерча не было. Не дунул даже легкий ветерок, а мир не то что не разрушился – он даже не остановился. 

Родители принялись успокаивать ребенка, но Джесси не доводилось столько плакать и так горевать, ему казалось это все таким неправильным

и таким несправедливым. 

Это было потрясением. Джесси не подавал виду, что чем-то озабочен, но перед сном в его голову стабильно лезли мысли о смерти. Его мало пугало собственное "ничто", страх подступал тогда, когда он думал о своих родных. А если это коснется Мамы и Папы? Как же он один-одинешенек будет жить? Неужели однажды он действительно больше никогда не сможет их увидеть и обнять? Это вгоняло его в ужас и ком мгновенно подступал к горлу. Это казалось кошмаром, нет, самым настоящим адом, где горю и страданиям нет конца и края. 

Джесси исполнилось 8 лет. День рождения выдался замечательным – это был большой праздник, позвали всех его друзей, было безумно весело и беззаботно. Казалось, что этот день рождения запомнится навсегда! Родители приложили максимум усилий к тому, чтобы воспоминания остались исключительно хорошие, не став пока рассказывать об еще одной трагедии, настигнувшей семью. 

Старший брат Отца со своей женой и дочерью попали в аварию и погибли на месте. Вылетевшая на встречку фура всмятку раздавила легковой автомобиль, не оставляя шанса на выживание ни одному из пассажиров. Джесси сообщили об этом за день до похорон и предложили остаться на этот раз дома, но тот отказался, решив, что нельзя не попрощаться. Для него это было бы неуважительным поступком и мучительной недосказанностью.

Так Джесси потерял за раз еще троих членов семьи. Дядя всегда был добр к нему, одаривал игрушками и при любом удобном случае звал в гости. Его жена была доброй и хохотливой женщиной, а с их дочкой Джесси всегда было весело играть, пусть та и начинала плакать при любом неосторожном тычке. Эти воспоминания сами собой ворошились в мозгу, и пусть они и были теплыми, становилось так невыносимо больно и горько, что сердце сжималось в болезненный пульсирующий ком. Гаже всего становилось от мысли о том, что это всего-навсего случайность, что задержись они на каком-нибудь светофоре на минуту-другую – остались бы живы. Гробы были закрытыми, и пусть никто не говорил об этом вслух, Джесси и сам догадался, что внутри них не осталось даже узнаваемой оболочки тех, кто еще день назад был его семьей. 

Казалось, что так не бывает. Не могут люди настолько быстро и настолько беспричинно умирать, не может горе быть таким злостным и неотступающим. Создавалось ощущение, что все это – злой рок, проклятье, павшее чьими-то гнусными усилиями на их семью. Однако колесо жизни не останавливалось, намереваясь перемолоть всех их без остатка. 

Джесси было почти одиннадцать лет, на дворе стояло знойное лето. Мать, преисполненная тревогами, все реже отпускала ребенка гулять в одиночку, но Отец, стараясь сгладить углы, все пытался убедить ее в том, что ничего не случится, отпусти они Джесси хотя бы погулять с собакой. Он видел, как их сын чахнет в четырех стенах и очевидно нуждается в общении со сверстниками, а сам далеко не всегда мог провести с ним время из-за работы. Благодаря Отцу Джесси наконец получил билет на свободу и отправился в парк выгуливать Лаки. Это было популярной местной точкой выгула четвероногих друзей, поэтому таковых на улице было много. Завидев собаку на другой стороне дороги, Лаки вдруг словно сорвался с цепи, вырвав поводок из неосмотрительно некрепко держащих его рук, и стремглав помчался на проезжую часть. Все произошло так быстро, что Джесси, казалось, не успел даже моргнуть. Он было рванул за псом на дорогу, но его схватил за локоть проходящий мимо мужчина, что-то громко и обеспокоено крича. 

Шум дороги перебил визг шин на резко тормозящих колесах автомобиля, затем последовал глухой удар и предсмертное жалкое и болезненное взвизгивание Лаки. Глаза Джесси округлились, неизменно смотря в одном направлении. Его верный друг, живший с ним бок о бок с пеленок, сейчас распластался по асфальту истекая кровью. Вырвавшись из цепких рук неравнодушного прохожего, Джесси рванул к Лаки, сам едва не попадая под колеса проезжающих машин. Минуя выскочившего из салона авто водителя, он упал на колени, прижимая к себе безжизненное тело собаки. Его спрашивали про родителей, пытаясь узнать их номер телефона, но он так громко и истошно рыдал, что ничего не слышал. На место происшествия прибыл наряд полиции и дорожно-транспортных служб, чуть придя в себя, Джесси продиктовал номер родителей и те его забрали. 

Похороны питомца сильно отличались от предыдущих, они были необычайно тихими и кроме семьи на них никто не присутствовал. Так было даже спокойнее. 

И снова все произошло так внезапно и так неправильно. Если бы он был внимательнее, если бы он крепко держал поводок, если бы вырвался из цепкой хватки того мужчины, то Лаки мог бы быть жив. Происходящее казалось до того странным, что в голову Джесси начали приходить мысли о том, что он виноват не только в смерти своего пса, но и в смерти всех остальных членов семьи. Начало казаться, что он корень всех бед, проклятый ребенок, повинный во всем этом горе. 

Мысли об этом становились все настойчивее. Мама заболела. 

Г Л И О Б Л А С Т О М А 

Джесси не знал, что это, и тем более не мог предугадать, насколько злостными окажутся эти буквы. Сначала у Мамы просто болела голова, затем силы стали стремительно покидать ее тело и большую часть дня она проводила в постели. Такое случалось с ней и раньше, но обычно она довольно быстро приходила в себя, возвращаясь к домашним хлопотам, и как и прежде широко улыбаясь. В этот же раз Мама словно таяла на глазах. Ее мышцы непроизвольно сокращались, она стала так плохо видеть, что больше не могла читать, ее постоянно тошнило и речь становилась все неразборчивее с каждым днем. 

Ее увезли в больницу. 

Отец сказал, что Мама тяжело больна, но это и без его слов было более чем очевидно. Прежняя жизнь надломилась и разлетелась на мельчайшие осколки, без Мамы дом опустел и погрузился в гробовую тишину. Папа старался, очень старался оставаться дружелюбным и участливым, но теперь ему приходилось в два, а то и в три раза больше работать, чтобы покрывать счета за лечение. Вместо вкусной домашней еды на столе теперь присутствовали лишь подогретые в микроволновке готовые продукты, что приелись уже через неделю. Джесси и раньше помогал Маме с готовкой, но теперь решил полностью взять на себя эту и другие домашние обязанности, с которыми Папа уже окончательно не справлялся. Звон стеклянных бутылок и стаканов все чаще доносился из-за стола перед телевизором. Такого не было раньше, теперь же – постепенно становилось нормой. 

Маму доводилось видеть лишь пару раз в неделю, и с каждым посещением она выглядела все хуже. Учеба меж тем пошла под откос без родительского надзора и под давлением обстоятельств, не страдало только рисование, так как оно являлось одной из тех немногих опор, на которых держалось хрупкое детское сознание. Но увы, творческие успехи не оказывали влияния на плохую школьную успеваемость.

Джесси приносил Маме рисунки, стараясь приподнять ее настроение, и это действительно искренне ее радовало, пусть она и едва могла разобрать, что на них изображено. Когда удавалось остаться с ней на подольше, он читал ей вслух книги: самому Джесси они не очень нравились и казались ужасно скучными, но главное что Мама хоть немного улыбалась. Она сильно исхудала за месяцы лечения, ее руки стали костлявыми и холодными, на голове не осталось и следа некогда густых красивых волос. У нее не было даже бровей, а ресницы поредели и стали полупрозрачными. Ее тонкая, походящая на кальку кожа, была испещрена множеством следов от уколов и капельниц. Было так страшно видеть ее настолько измученной и истощенной, но внутри все же теплилась надежда, что мама справится, и у какой-то там глиобластомы не останется и шанса на победу. К сожалению, надежды были ложными.
Маму уже оперировали, но полностью удалить опухоль не представилось возможным, новообразование продолжало свой рост и постепенно разрушало ткани мозга. Мама практически полностью потеряла зрение, едва ли могла сказать что-то членораздельное; руки и ноги перестали ее слушаться. Судороги сменились эпилептическими припадками, Джесси застал один такой, и увиденное начало преследовать его в кошмарах, не давая покоя и во сне. Горе и страх разрастались, подобно Маминой опухоли, проникая в повседневную жизнь, в быт, в их с Папой отношения. 

Джесси держался мужественно и не отстранялся от Мамы, несмотря на то, что с каждым визитом находиться рядом с ней было все страшнее и тревожнее. Смерть наступила от отказа функций мозга. От начала болезни до ее смерти прошло что-то около полугода, Джесси было 12.

Страшно было каждый раз. Больно было каждый раз. Но после новости о смерти Матери Джесси будто бы окончательно потерял почву под ногами. Так не должно было быть. Джесси что-то слышал о раке, видел рекламные баннеры о вреде алкоголя и курения, но Мама никогда не пила и не курила. Почему же это произошло? С чего вдруг? Снова так бессмысленно и ужасно. Казалось, что он действительно проклят, в голову не приходило ни одно другое возможное объяснение, не может быть так, что все эти смерти произошли без какой-либо причины. Он ощутил, как черная, тягучая и жестокая вина медленно опустила свои тяжелые лапы на его хрупкие плечи, намереваясь мучительно и медленно разрывать его на куски. 

Это был ужасный день, самый худший в его жизни. Он был в оцепенении и не мог поверить в происходящее. Наступил Мамин черед навеки отправиться под черную толщу земли. Она была очень красивая. Будто бы просто спала, не зная горя и страданий. Папа, прежде всегда всех поддерживавший и никогда не плакавший, теперь трясся и взвывал, держась за сына. Самый страшный кошмар воплотился в реальность. Мама больше никогда не обнимет Джесси, не будет о нем заботиться, не прочитает ни одной новой книги, не приготовит как раньше вкусный горячий ужин, не поцелует Папу и никогда не улыбнется.

Никогда.

Н И К О Г Д А

Эти буквы ворочались на языке, мельтешили, беспокоили, сначала падая куда-то вниз, коля и ударяя сердце, а затем оказываясь в голове, оглушительно звеня и разрывая ее на части. 

Н  И  К  О  Г  Д  А

Совсем? Неужели совсем НИКОГДА? Даже самую малость, даже на минутку или на секундочку, неужели правда Джесси теперь НИКОГДА не увидит Маму и ему только и останется, что навещать холодную гробовую плиту с ее именем?

Н.  И.  К.  О.  Г.  Д.  А.

Буквы утвердились в своем смысле. Мамы действительно больше никогда не будет. Страх стремительно заполнил все тело, от макушки до пяток, он был везде, он проник в каждую клетку и в каждую волосинку, обвил собой сердце, сдавил горло, заполнил мышцы, вены и сухожилия, и, казалось, теперь стремился убить Джесси самым жестоким образом. Кажется, впервые стало страшно умереть самому – не мгновенно, а мучительно, болезненно, тошнотворно. Дышать не получалось, вместо вдоха слышался свой же сдавленный хрип, грудь сжало тисками, ребра не хотели расходиться и впускать в тело воздух, сердце колотилось так сильно, что в ушах начало звенеть, все вокруг слилось в единую неразборчивую массу и бесконечно кружилось, кружилось, кружилось. Рассудок, словно испуганная птица, бился в клетке телесной оковы, пытаясь вырваться, оставив позади пустую оболочку. Отец крепко обнял сына, но и это не помогло – объятие казалось удушающим и становилось только хуже. Это было мучительное состояние, умереть казалось уже не так страшно, как не умереть и бесконечно мучиться.

Но Джесси не умер. Похороны прошли своим чередом, а приступ страха отступил, забрав с собой все силы.

Дом опустел пуще прежнего. Они с Папой не разговаривали. 

Отец стал чаще задерживаться на работе и чаще пить. Телевизор больше не включался, алкоголю теперь не нужен был аккомпанемент. Папа изменился. Казалось, что он умер, а тело лишь бродит по привычке, что-то бурчит, напивается, шатается и, не зная для чего, живет дальше. Находиться рядом с этим телом становилось с каждым днем все тяжелее. 

Домой иногда заглядывала Тетя: громко ругалась, готовила, убиралась, отчитывала Отца и пыталась привести в порядок то, что осталось от дома и семьи, но все же у Тети была своя жизнь, и как бы она ни старалась, ее усилий было недостаточно, чтобы что-то изменить. 

Джесси стал много гулять, теперь никто его не держал, да никому и не было дела. Он перестал ходить на все секции и кружки, успеваемость по-прежнему летела в тартарары. Он обзавелся новыми друзьями и делал все возможное, лишь бы вернуться домой как можно позже. Прежде несломимая дружба с Мэттом остыла и дала трещину.  Джесси почему-то стало страшно делиться с ним происходящим, вдруг этот злой рок коснется и его. Такая перспектива пугала.

Джесси иногда пытался поговорить с Отцом, но это ни к чему не приводило – стена между ними неумолимо росла. Отец все сильнее напивался. В очередной раз заслышав звон бутылок, доносящийся из прихожей, Джесси подбежал к Отцу и вырвал пакет, в порыве злости разбив его содержимое. Он пытался воззвать к тому прежнему Папе, которого он знал – сильному, заботливому, энергичному, доброму и живому, Папе, которого он очень любил. 

Но тот Папа действительно умер. Его оболочка опустела и вместила в себя что-то новое – то пустое и бесконечно печальное, то как сейчас – злое и жестокое. В его налитые кровью глаза было страшно смотреть. Отцовская рука схватила Джесси за шиворот, сбивая с ног и таща оголившейся спиной по усеянному осколками стекла полу коридора. Отец не слышал криков, пока не ощутил пинки вырывающегося ребенка. Он словно очнулся от лунатизма, с ужасом осознав, что наделал. Непонятно было, что он изначально намеревался сделать, швырнуть Джесси в стену? Запереть его в комнате? Он и сам этого не знал.

Стежок-другой и рассеченная кожа спины вновь сошлась в единое полотно. Они поочередно извинялись друг перед другом, но слова не доходили ни до отца ни до сына – оба медленно увязали в собственной вине, не слушая чужих доводов. Не получив прощения от себя самих, они не допустили возможности быть прощенными другим человеком.

Джесси рос, ему уже было 13. Он все сильнее отбивался от рук, хотя, честно говоря, никакие руки его и не держали. Людей вокруг становилось все больше, в кругу общения появились старшие товарищи – они и познакомили Джесси с новым способом отвлечения от жизненных невзгод. К алкоголю особо не тянуло, а вот курительные смеси выглядели крайне привлекательно. Наконец снизошло... спокойствие. Мысли и страхи о смерти отступали, боль от потерь утихала, а дом и вовсе вылетал из головы, забывался, будто его не существует и в него не нужно возвращаться. Было весело. Хотелось, чтобы всегда так было. 

Джесси пошел работать, и пусть он получал сущие копейки, этого было достаточно для поддержания отвлекающего от жизни досуга. В окружении активно появлялись девчонки, друзей и знакомых становилось все больше, появилось у кого оставаться на ночевку. Переступать порог дома с каждым днем было все сложнее – контраст только увеличивался. Не хотелось приходить и первым делом собирать валяющиеся по полу бутылки; не хотелось идти за продуктами и готовить, чтобы на столе было хоть что-то съестное; не хотелось раздвигать шторы и открывать окна, чтобы рассеять затхлость и смрад, заполнявшие собой все пространство; не хотелось видеть угрюмое, бледное, болезненное и безэмоциональное лицо отца; не хотелось тащить его пьяную тушу в спальню; не хотелось расталкивать его утром; не хотелось обслуживать его и не иметь своей жизни. Не хотелось быть ВЗРОСЛЫМ. 

Джесси в очередной раз остался у друзей на выходных, не желая проводить эти два дня в удушающей тишине и домашних хлопотах. Воскресным вечером, по пути домой, он как обычно зашел за продуктами, чтобы приготовить ужин и собрать Отцу еду на работу. Удивительно, как ему все еще удавалось соблюдать это обязательство, потому что со всем остальным тот уже давно перестал справляться. Дверь была не заперта, но дома все было как обычно. Подумалось, что Отец просто забыл ее закрыть, но нос защекотал...

странный запах. 

Кажется, организм Джесси что-то понял раньше него самого – сердце заколотилось, то и дело падая и пропуская удары, мокрая от пота рука еле ухватилась за дверную ручку родительской спальни, предательски соскользая и дрожа. Впервые за долгое время Джесси сказал "Папа", надеясь услышать если не ответ, то хоть какой-нибудь шорох. 

Тишина.

Щелчок дверной ручки.

Джесси был готов отдать все, лишь бы никогда этого не видеть. Он бы согласился никогда не рождаться, только бы никогда не застать эту сцену.

Узкая полоска света проникла в комнату, падая на небольшую лужицу крови и отцовскую руку, безвольно лежащую на полу. Дверь продолжила открываться, а свет разливался по помещению, медленно ложась на покрытую красными брызгами стену, на сидящего у этой же стены отца, на свисающие с его носа очки, на запекшуюся кровь, покрывавшую весь его затылок, на лежащую рядом бутылку спиртного, и, наконец, на виновника торжества – пистолет в правой руке Отца. 

Казалось, что глотка сомкнулась и сжалась в ком, пытаясь заткнуть собой дыхательные пути, но вместо удушья, Джесси издал истошный вопль, еле держась на ногах от ужаса. Кровь клокотала в висках, сердце болело и истерически билось, ЧТО ЖЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ, слезы сами собой лились из глаз, НЕУЖЕЛИ ЭТО НЕ СОН, все тело дребезжало от паники, ЕСЛИ Б ТОЛЬКО Я ЕГО НЕ ОСТАВИЛ, ноги подкосились, не в силах больше держать туловище, ОН УМЕР, окровавленное и ИЗУРОДОВАННОЕ ВЫСТРЕЛОМ лицо Отца будто гипнотизировало, НЕ ДАВАЛО отвести от себя взгляд, ПАПА УМЕР ИЗ-ЗА МЕНЯ, содержимое желудка подступило к горлу и ВЫРВАЛОСЬ НАРУЖУ, ПАПА УМЕР, СВОИМИ ЖЕ РУКАМИ СЕБЯ УБИЛ, ВСЕ СНОВА СМЕШАЛОСЬ В ОДНУ НЕРАЗБОРЧИВУЮ МАССУ И ПЛЫЛО, ПЛЫЛО, ПЛЫЛО ПЕРЕД ГЛАЗАМИ, ШЛО КРУГОМ, НЕ ОСТАНАВЛИВАЛОСЬ, МНЕ ОЧЕНЬ СТРАШНО, ТАК СТРАШНО И СОВСЕМ НИКОГО РЯДОМ, ЕСЛИ БЫ ОСТАЛСЯ, ЕСЛИ БЫ Я ОСТАЛСЯ ДОМА, ПАПА БЫЛ БЫ ЖИВ, Я ВИНОВАТ, Я ТАК ВИНОВАТ, ПАПА, ТЕПЕРЬ ЖЕ ПРАВДА

Я СОВСЕМ ОДИН.

Джесси просидел в исступлении какое-то время, затем, собравшись с силами, наконец поднялся и, еле переставляя ноги, вышел из комнаты. Он позвонил Тете, как единственной оставшейся родственнице, и ждал ее, сидя в зале. Тишина звенела в ушах – она поглотила собой все пространство дома, с каждой секундой становясь все плотнее. Казалось, еще чуть-чуть и она станет осязаемой.

Теперь Джесси действительно остался один.

Очередные похороны. Было страшно думать, что слово "очередные" стало уместным. Это был второй худший день в жизни Джесси. Теперь и Папа был предан земле. Его лицо на удивление хорошо собрали – едва ли было видно все то, что с ним сделал выстрел всего несколько дней назад. Оно выглядело так же, как выглядело при жизни последние несколько лет – сухо и безжизненно.

К моменту похорон слез уже не осталось.

Опека, продажа жилья, какие-то бесконечные бумажки. Всем этим занималась Тетя, Джесси лишь изредка в этом участвовал. Перед продажей квартиры, он напросился туда съездить и напоследок окинуть взглядом некогда родной дом. Пространство опустело, практически ничто больше не говорило о том, кто здесь жил. Джесси пытался найти хоть один след, хоть какую-то засечку, что он здесь был, он жил здесь, и родители тоже жили, но перед продажей пришлось закрасить все его рисунки на стенах, оттереть все ростовые отметки на дверных косяках, снять все рамки с рисунками и фотографиями, убрать все Мамины цветы с окон и распродать Папины книги. 

Ничего не осталось.