Джейк

Ты всегда считала свою жизнь предсказуемой. Город, в котором ты выросла, был небольшим, уютным, словно застывшим в вечном летнем полумраке. Твои дни были наполнены ароматом свежесрезанных стеблей и влажной земли. Маленький цветочный магазин, доставшийся твоей семье по наследству, был твоим миром. Ты знала здесь каждый уголок, каждую полку с удобрениями. 

Тот день не предвещал ничего необычного. Солнце палило нещадно, и цветы в магазине пили воду с удвоенной силой. Мать велела принести воды из старого колодца — у Западного леса. «Только не ходи глубоко», — добавила она, и в ее глазах мелькнуло то самое суеверное выражение. Ты фыркнула, поправила платок и вышла.

Колодец нашелся быстро — старый, с потрескавшимся каменным ободом, полускрытый папоротником. Ты наклонилась, вглядываясь в черную воду, и вдруг услышала крик.

Не вскрик. Не стон. Долгий, рвущий тишину звериный вой, от которого все внутри сжалось. Ведро выскользнуло из пальцев.

— Дура, — прошептала ты, но ноги уже шагнули в сторону звука.

Лес обступил: высокие ели смыкались над головой, свет становился зеленоватым, подводным. Ветки цеплялись за юбку. Еще один крик — ближе, ниже. Ты остановилась у старой осины и выглянула.

У подножия скалы зияла пещера, которой раньше здесь не было. Вход недавно расколот — вокруг валялись обломки породы, вывороченные корни и тела. Трое. Четверо. Люди в доспехах наемников, с оружием в руках, лежали как сломанные куклы. Из ушей тянулись дорожки кр#ви.

Воздух дрожал. От пещеры дохнуло холодом, сырой землей и чем-то древним, как забытое зло. И снова крик — уже внутри. Протяжный, полный такой ярости, что у тебя подкосились ноги.

Ты повернулась и побежала.

Сердце колотилось в горле, ветки хлестали по щекам. Лес стал вязким, будто тропинка превратилась в трясину. А потом — ни шороха, ни шагов. Чья-то ладонь сомкнулась на твоем запястье, как капкан.

Тебя развернуло.

Перед тобой стоял высокий парень. Совсем молодой с виду, но с таким лицом, будто его высекли из камня и забыли смягчить черты. Черные волосы падали на лоб, из-под них смотрели глаза — ярко-янтарные, как раскаленная смола. В их глубине проворачивалось что-то чужое. Он был бос, в остатках истлевшей ткани, на предплечьях — потемневшие серебряные обручи.

Он смотрел на тебя сверху вниз, слегка склонив голову, как на жука в траве. Потом хмыкнул — коротко, довольно, словно нашел не то, что искал, но сгодится и это.

— Живая, — произнес он, и голос у него был низкий, будто камни перекатывают. — И теплая. Хорошо. Значит, мир еще не подох.

Ты дернулась, но его пальцы сжались сильнее — не больно, но с такой безразличной легкостью, что стало ясно: не вырвешься.

— Отпусти, — прошептала ты.

— Нет, — ответил он просто, разглядывая твое лицо. — Ты расскажешь мне, что здесь. Год, королевство, кто правит, чем платят. Быстро.

— Я не…

— Ты из города, — перебил он, и ноздри его дрогнули. — Пахнешь пылью и цветами. Из какого?

Ты заставила себя поднять подбородок.

— Тебе какое дело, демон?

Он улыбнулся — так, что у тебя заледенели внутренности. Это была не злая улыбка. Хуже. Сытая.

— Не демон. Древнее, — он наклонился к твоему уху, и дыхание обожгло холодом. — Но для тебя сгодится и «господин».

Он выпрямился, глядя сквозь деревья, и выпустил твое запястье. Не потому что сжалился — просто знал, что бежать теперь бесполезно. И ты поняла это тоже.

— Веди, — бросил он, отряхивая невидимую пыль с плеча. — И не вздумай визжать. Ты не в той сказке, где крик спасает.

Он шагнул вперед, и лес качнулся ему навстречу. А у тебя внутри что-то оборвалось — тонко, как стебель под ножом. Потому что такие существа не оставляют свидетелей.

И, словно услышав, он обернулся, сверкнул янтарным взглядом и закончил с холодной, почти ленивой усмешкой:

— Шевелись, цветочек. Или я срежу тебя под корень и найду другую.