Джакуайдены лор
Холодно.
Пол уходит из под ног, куда бы я не метнулся - везде одна и та же плитка, как в дурном сне.
Холодно.
Они ограничили мне входы и выходы. Загнали, словно в клетку! Но в этом же нет никакого смысла!
Холодно, холодно. Мне ужасно холодно!
Почему, сколько бы я ни брел, поблизости нигде не видно Вас?
[ content warning: парасоциальные отношения, больничная тематика, упоминания сх, религиозных образов и сталкинга ]
Детство помнится мне смутно, но совершенно точно могу сказать - я всегда был послушным ребенком. Это единственное качество, которое хоть как-то помогло мне в жизни. Мать не могла бы просить о лучшем сыне, ведь я всегда был рядом, когда она ругалась с отцом и ей становилось плохо. Иногда я забывал о том, что я её сын.
У послушного ребенка почти нет проблем с учебой, да и учителям он нравится. В сущности, все прекрасно, пока ты никому не доставляешь проблем.
У послушания есть только один минус - рано или поздно, пытаясь угодить всем вокруг, ты забываешь о том, кто ты есть на самом деле.
Мы переехали из-за того, что я сделал что-то очень плохое. Или мог бы сделать, не знаю, мне не говорили. После этого мое сознание стало ужасно нестабильным. Это доставляло массу проблем, особенно поскольку я все ещё старался оставаться послушным. В конце концов, когда я поступил в университет, даже моей выдержки перестало хватать.
Сначала я старался отделаться парой царапин. Мне нужно было быть скрытным и аккуратным, чтобы соседи по комнате не задавали лишних вопросов. Вскоре этого стало мало, и я возвращался к своему ритуалу каждый день, пока у меня не кончались пластыри. Ритуалы очень важны для поддержания стабильного психического состояния, знаете ли, и я ответственно к ним отношусь. Видимо, однажды я всё-таки перестарался, потому что истёк кровью настолько, что пришлось обратиться в больницу.
У меня не было причин врать, я рассказал обо всем честно - когда тебе редко доводиться говорить о том, что происходит у тебя в голове, начинаешь цепляться за каждую возможность. Им не пришлось меня уговаривать, я сам согласился на госпитализацию. От внешнего мира у меня болела голова, а здесь, казалось, было на удивление тихо, и я надеялся, что мне станет легче.
К сожалению, быстро всё стало не таким радужным. Соседи по палате вывели меня из себя в первый же день. Они смотрели на меня как на больное животное и не понимали, что я им говорил. Такое постоянно происходило и в мире за больничными стенами - я всегда чувствовал на себе косые взгляды, отвращение, смешанное с жалостью. Позже мне стало стыдно за свое поведение в тот день. Видимо, я наломал дров, так что меня отселили, и я вновь остался наедине со своими мыслями, и это было моим наказанием.
Я успел присмотреться к больничному персоналу и возненавидеть их всех до единого. Больше всего меня раздражали медсестры и ассистентки, которые изо всех сил пытались изобразить равнодушие, или, что хуже, сочувствие. Все они до единого пытались залезть ко мне в голову, и я боялся представить, что со мной станет, если я начну принимать таблетки, которые они пытались мне сунуть.
Наутро после моей первой бессонной ночи я уже ненавидел все сущее и был готов поклясться, что точно сорвусь на первого же человека, который попытается со мной заговорить. Мои планы были нарушены фигурой, распахнувшей дверь во время утреннего обхода.
Мой лечащий врач представился доктором Джингуджи. Он был первым во всей больнице, кто обратился ко мне по имени, и этого было достаточно для того, чтобы я немного ослабил бдительность. Потом он спросил имя моего плюшевого кролика. Потом задавал много вопросов и внимательно слушал мои ответы. Уходя, он оставил мне таблетку, и я решил, что буду принимать все лекарства, которые он мне даст, без возражений.
Так началось мое лечение. Я идеально следовал расписанию, выполнял все задания, жил от обхода до обхода. Док навещал меня каждый день. Было совершено не важно, о чем он говорил - мне хотелось сделать так, чтобы он был мной доволен. Мне было стыдно смотреть ему в глаза, поэтому я старался его разглядывать, пока он того не видел. Каждое движение рук и мимических мышц я старался запомнить, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, когда он уйдет. Утром и вечером я подолгу сидел у окна, наблюдая за приезжающими и уезжающими машинами, и вскоре начал узнавать машину Дока.
Раньше мне казалось, что Бог меня оставил, но теперь я был уверен - Он послал мне ангела, чтобы излечить меня и исправить мое искажение.
Благодаря моему хорошему поведению вскоре мне разрешили ходить дальше палаты и общего холла - теперь в моем доступе оказались некоторые коридоры и нижние этажи, и это развязало мне руки.
Мне было мало видеть Дока два раза в день, и я начал потихоньку следовать за ним. Разумеется, я был очень осторожен и старался не вызывать лишних подозрений. В конце концов, мне просто хотелось подольше посмотреть!
С каждым его визитом что-то внутри моей черепной коробки плавно проворачивалось и задевало нужную точку. Я чувствовал себя как в тумане, но этот туман был моим третьим глазом. Он позволял мне видеть то, что другим недоступно.
Никто и никогда не был ко мне так добр и внимателен. Туман постепенно сгущался и превращался в мощную пульсацию на задворках сознания. Периферийное зрение отключалось за ненадобностью - существовал только один объект, на который хотелось смотреть, все остальное не имело значение.
Однажды утром Док сказал, что меня ждут хорошие новости, и я не предвкушал ничего конкретного. Хорошей новостью было уже то, что я его увижу.
На консультацию я шел чуть не вприпрыжку, и когда наконец успокоился и устроился на стуле напротив него, Док заговорил.
Встал вопрос о моей выписке.
На секунду меня оглушило и кровь отлила от лица. Не думал, что этот момент действительно настанет, или просто старался не думать. Ужас от осознания ситуации подступил к горлу тяжёлым комком. Меня выпишут. Я покину больницу. Дока больше не будет рядом.
Что мне потом делать? Вернуться к прежней жизни во внешнем мире? Нет, нет, я так не могу. Ничего хуже просто быть не может! А как же рутина, расписание, предсказуемость каждого следующего шага? Как же я буду справляться без Него? Ради чего мне просыпаться утром и доживать до вечера, если Он не придёт, чтобы спросить у меня, как я справляюсь, и похвалить за мою усердную работу?
Оглушенный вихрем этих мыслей, я не контролировал свою руку, которая сама нашла путь в выдвижной ящик письменного стола. Простите меня, Док, я не имел никакого права воровать у Вас, но это был единственный выход.
Вот увидите, я сделаю все правильно.
Хорошо быть послушным ребенком. Даже вырастая, ты сохраняешь репутацию спокойного и надёжного человека, от которого не приходится ожидать подвоха.
Ни одна из медсестер, которых я ненавидел, даже не смогла ничего заподозрить, и я просто сделал то, что должен был.
Пролежав какое-то время в иступлении, я потерял счёт времени. Должно быть, смена Дока уже закончилась, и он уехал домой, думал я. Наверное, он посчитал, что проверять меня больше не надо.
Согнувшись от давящей обиды, я принялся за работу.
Было очень и очень больно. Я и забыл, насколько тяжело с непривычки возвращаться к старым ритуалам. Плачу я очень редко, но в этот раз слезы катились сами по себе, падая на руки и неприятно пощипывая кожу. Мне совсем не хотелось уходить. Ни за что нельзя было уходить сейчас!
В какой-то момент мне стало страшно, что я так больше Его и не увижу. Наконец мое зрение прояснилось и я смог разглядеть часы на стене. До конца смены Дока оставался ещё почти час, но мне не хотелось ждать, пока он сам придет ко мне.
Я вышел его искать, и этим сам же себя и выдал.
Идти было тяжело, голова кружилась страшно, казалось, меня сейчас стошнит, и всё время морозило. Как же холодно, ужасно холодно! Окна в коридоре были закрыты, да и двери тоже. Значит, меня всё-таки заметили. Больше я не мог воспользоваться правом прохода в другие коридоры, тут уже никакая репутация не поможет. Меня просто напросто загнали в угол, но Дока всё ещё нигде не было.
На мгновение мне показалось, что всё было зря, и никакой ангел не придёт меня отсюда вытащить.
Как оказалось, его позвали медсёстры, и он практически бегом вылетел из-за угла, когда мне уже и шагу не давали ступить. Слезы опять выдали меня, я нёс что-то несвязное, пока он вёл меня куда-нибудь, где на меня не будет смотреть сразу десяток глаз.
Даже после перевязки руки ужасно болели, я все говорил и говорил, и Док меня не останавливал. Я сдал себя с потрохами. Рассказал обо всем, о тумане, о машинах, о наблюдениях, о Боге, моему потоку слез не было конца. От страха и боли меня трясло так, что я едва мог ровно сидеть, мне приходилось хвататься за его лабораторный халат. Стыдно было ужасно, но он не ругал меня и не отчитывал. Не знаю, о чем он думал в тот момент, но на следующий день никто не пришел сообщить мне о выписке.
По-хорошему после всего произошедшего Док должен был передать меня другому врачу, но этого не произошло. Должно быть, он утаил какую-то информацию, и произошедшее расценили просто как рецидив и повод к усиленному лечению.
Никогда бы не подумал, что он способен на подобное нарушение профессиональной этики, но меня это не должно волновать.
Мне начали давать другое лекарство, из-за которого всё время хотелось спать - собственно, этим я и занимался большую часть дня, хотя вовсе не чувствовал себя отдохнувшим после пробуждения. В промежутках между сном я как обычно выполнял работу и ходил на консультации.
Постепенно туман отступил, и я начал замечать происходящее вокруг себя. Казалось бы, на этом всё и должно было закончиться, но рассеявшаяся дымка позволила мне увидеть кое-что новое.
Из моей груди, огибая ребра, к небу стремился сильный гибкий стебель.
Наверное, это то, что называют настоящими чувствами. Похоже, этот стебель был здесь и раньше, но из-за пульсации в голове я совершенно не замечал его. Стебель, однако, не говорил делать мне ничего ужасного. Следуя его указаниям, я просто выжидал и наблюдал.
Улучшения были на лицо, и через какое-то время мне снова сообщили о скорой выписке. На этот раз стебель в моей груди лишь печально покачнулся, как от дуновения ветра. Мне не хотелось расставаться с этим местом и Доком, но я подумал и о чем-то другом. После того, как я уйду из больницы, я больше не буду его пациентом. Было бы глупо надеяться на что-то, но стоило хотя бы попробовать.
После выписки начались мои вечерние паломничества.
Формально я должен был посещать консультации у другого врача, но охраннику говорил об обратном.
По Джакураю было видно, что ему больших трудов стоило ослабить бдительность. Все время моего лечения в больнице он рассматривал мою душу и разум как под микроскопом, и теперь я проделывал с ним то же самое.
Постепенно он разрешил мне оставаться в кабинете. Мы не знали, как это назвать. Консультации? Дружеские встречи? Сеансы молчания?
Мы редко говорили о чем-то. Джакурай постоянно выглядел ужасно уставшим. Впервые я понял, насколько много он работал. Его глаза всегда выражали какую-то невысказанную печаль, которой не было конца. Он часто жаловался, что у него болела голова, вскоре я начал понимать это без слов и стал приносить ему таблетки и кофе, просто наблюдая за ним. Иногда в перерывах между бумажной работой у нас завязывался диалог. В такие моменты я забывал о том, что между нами шестнадцать лет разницы - мы делили одни и те же мысли и взгляды на многие вещи. Иногда он просил рассказать про космос или про Бога. Ему не обязательно было все понимать - он чувствовал то, о чем я говорю.
В конце апреля выдался довольно снежный день. Я никому ничего не говорил, чтобы не нарваться на нежеланное внимание, знал только Джакурай.
У него как обычно болела голова, я сделал ему кофе и расчесал волосы. В этот раз диалог никак не клеился, но слова сами вертелись на языке, в движении плеч, на кончиках пальцев. Он понял!
Мне совершенно точно не показалось. Он понял всё, и теперь ему не было страшно.
Словно после долгого изнурительного путешествия в конце смены мы наконец отправились домой.