Двойная шкатулка

Добро пожаловать в лекторий Несуществующего Университета. Я – ваш проводник в мир всего субъективного, редактор слов, экскурсовод снов, человек-отсылка Данила Змий. Вы оказались на территории, где говорят мёртвые, несуществующие и приснившиеся, а живым остаётся только внимать. Здесь объясняют, что мог бы иметь в виду покойник, что затеряно между строк и что снится тем, кто смотрит вам в душу точнёхонько с 25-го кадра. Так уж сложилось, что иногда я умею говорить на нескольких мёртвых языках, а потому буду, как пророк у ног царя, ныне и впредь рассказывать и толковать для вас самые странные сны и сказки. Смелее облачайтесь в одежды, которые вам причитаются. 

Сегодня речь пойдёт о рассказе и киноленте, объединённых одним сюжетом. Чтобы изложить эту двойную историю как следует, я воспользуюсь всеми возможностями Университета, буду доставать из ниоткуда предметы и доводы, транслировать прямо вам в мозг тревожные картины и мысли, а также прибегну к помощи весьма незаурядной особы, которую представлю вам чуть погодя. Пока же начну повествование.

Эпоха невиданных скоростей даровала нам небывалое развлечение: мы смотрим на экран, открываем на нём книгу и читаем о том, как кто-то смотрит на экран, читая. Вот и сейчас ваш экран, стараниями одного древнего змия, предложит вам наведаться в кино по мотивам рассказа, в котором герой пошёл в кино, да, кажется, был так впечатлён, что совсем сошёл с ума, утратил остатки совести и сам стал киногероем. Смотрите, дети киберэпохи: я достаю для вас на призрачный свет времён, озарённых неоном и затмениями, немного заформалиненных баек о человеке и его творении. Или о перерождении человека в его упрямстве, тут уж как посмотреть.

А вот и моя элегантная помощница! Внимательно следите за её руками, слушайте, что она вам говорит, смотрите ей в лицо. И позвольте мне представить её вам.

В честь истории о первом известном удачном клонировании человека я зову её Хава, или Ева, если вам угодно. У неё вообще много имён. Её можно звать Эмбля, Пандора, Галатея. Вы можете сами придумать ей имя, она привыкла к такому. По подготовленному заранее стечению обстоятельств, произведения, о которых мы вместе расскажем вам, несут и её историю тоже. О ней, этой женщине-образе, женщине-творении, вообще довольно много написано и снято. Всякий раз ей давали новые прозвища. Но если присмотреться, её всегда можно узнать. Эбенезер Сидней, герой одной из историй в нашем сегодняшнем объективе, безумец образца не то молодого Гёте, не то Руссо, изобретатель, отвергавший всякий прогресс и вечно твердивший о центре и крае круга, – называл её Корридой. А его астральный брат во скверне и кармический кинодвойник, апологет модерна и противник самого́ авраамического бога, некто Платон Андреевич, знал её под более привычными нашему уху именами: Анна, Мария. 

Она, эта Спящая красавица и Пыльная ведьма в одном лице, часто исключительно молчалива. Впрочем, это только кажется так: люди новейшего времени без труда понимают речи моей подруги, гораздо в большей мере отождествляя себя с ней, нежели с седыми бородатыми мужами старого мира, вечно брюзжащими о морали и чистоте, и так похожими на "того, с нимбом" – или это просто он на них похож? В старые времена её представляли зловредным демоном, ожившим предметом, средоточием порока, подательницей удовольствий, прекрасным исполнителем поставленных задач, капризным ребёнком. Словом, кем угодно кроме взрослого живого человека. Существом другим, внешним, созданным искусственно, часто на погибель… 

Но читатель ёрзает на стуле в нетерпении: пошла вторая страница текста, а обзор ещё не начался, как же так? Ошибаетесь, он в разгаре. Именно о той, кого я так любовно живопишу, на деле сегодняшний мой рассказ — только вот сама она не любит, когда её воспевают, и даже когда просто разглядывают. Ей это кажется навязчивым и неуместным. Она много видела такого на своём веку. Герой рассказа, который мы нынче препарирует, к примеру, считал её ожившей куклой из магазина и желал сбросить в пропасть. Герой связанного с ним кинофильма почитал собственной скульптурой, и жаждал не то расстрелять, не то сжечь. Но она жива, жива, уверяю вас! И мне до иронического скрипа зубовного и саркастической крови из глаз обидно, что и в наши дни в быту и измышлениях кто-то до сих пор рифмует живых женщин, живых людей с ожившей куклой, аппаратом, машиной. Может, это прекратится тогда, когда и машинам уже будут даны все права человека белого, богатого, влиятельного. Кто знает.

Кстати, сердца обоих упомянутых мною греховодников, препарированные писателем, а после сценаристом и режиссёром, разложенные на плесень образов и мёд строк, лежат у меня вот здесь, в присыпанных лавандой жестяных коробках от конфет. Познакомимся теперь и с ними.

Любую вымышленную историю можно рассматривать как чьё-то консервированное сновидение, ожившее по прихоти зрителя или читателя. Посмотрим, что за сны в тексте и движении у нас сегодня на десерт. В этих коробках отлично помещается как книга, так и старая VHS-кассета. Коррида, хозяйка всех шкатулок, сосудов и тайн, с лёгкой улыбкой открывает коробки, обнажая в них вместо заявленных сердец два экрана, и запускает трансляцию на обоих. Картинка на первом экране содержит текст рассказа Александра Грина, в миру Гриневского, сына участника Польского восстания, жителя Гринландии, собственной вымышленной страны в стране реальной, которая, не прибегая к насилию лагерей, однажды попросту перекрыла визионеру литературный кислород. Рассказ называется «Серый автомобиль», и если вы знакомы с автором только по «Алым парусам», вы будете немало удивлены.

На втором ожившем стекле идёт в цвете показ фильма «Господин оформитель» (автор сценария Юрий Арабов, режиссёр Олег Тепцов), с Виктором Авиловым в роли главного негодяя – героев в этой истории, пожалуй, нет вовсе. Паяцы пляшут, господин оформитель в белой шляпе смотрит на всех с презрением, чёрно-белые клочки воспоминаний перемежаются обрывками полотен, вызывающих на языке ромовый вкус эпохи модерн, и всё это — под музыку Сергея Курёхина.

Знатоки обеих стильных, изящных фабул, пожалуй, подумали, что я сегодня собираюсь говорить о красоте, об ар-нуво и ар-деко, о модернизме и медленном яде уходящей Прекрасной эпохи. Моя Галатея заливисто хохочет, глаза её холодны, она сливает в высокий бокал немного алой жидкости, пьёт её, а затем даёт крупный план. Даже лупу вручает вам, присмотритесь. Истории эти вправду филигранно сделаны, они совмещают в себе все искомые клише «хорошего рассказа» и «хорошего кино», но красота эта очевидна, а сила их в другом.

В ужасе, конечно. В ужасе вкрадчивом, малозаметном, как первые признаки болезни, подступающего краха всех надежд. В ужасе абсолютном и неотвратимом. Не перед временем, которому подвластны даже самые прекрасные и отвратительные люди. А перед чудовищем, имя которому человек.

Временнáя разница между произведениями, оказавшимися сегодня на прозекторском столе нашего внимания —  около семидесяти лет. «Серый автомобиль» Александра Грина начинается с похода героя в кино, которое он не любит. Эбенезер Сидней вообще противник всяких «быстрых» развлечений. Будто в насмешку над этой его нелюбовью, на полотне кинотеатра его поджидает серый автомобиль. Увиденный Сиднеем один раз, автомобиль будет преследовать его до конца рассказа. История продолжается разговором с девушкой, в которую герой влюблён, но которую неистово критикует за вещизм и лёгкое отношение к жизни — и за любовь к машинам, конечно. Фабула ощутимо сочится фобией автомобилей и всего технического вообще, и ведущий персонаж уделяет страху перед ними едва ли не больше времени, чем своей любви. Он, Эбенезер Сидней, опасается, что мир человеческий, переживший во второй половине XIX века небывалое количество волн технического и научного прогресса, в новом столетии совсем оторвался от своего естественного начала и превратился в пустую разрушительную карусель. В глазах героя большинство его современников не имеет уже собственной воли. Они не уезжают на машинах, их «увозят». Он чуть не с пеной у рта кричит, что искусство модерна противно человеческой природе; что искусство это будто сделано машинами и для машин.

Данный рассказ написан Александром Грином в 1923. Начало ХХ века, Августа Ада Кинг родилась более ста лет назад, слово «робот» придумано в 1921 году Карелом Чапеком, а ещё годом раньше родился Рэй Дуглас Брэдбери. Манифест киберпанка будет написан более чем через 70 лет. Начало ХХ века, до андроидов и электроовец ещё так далеко, но рабби Лёв из Праги уже давно написал слово «истина» на лбу у глиняного чурбана, и куклы-музыканты при монарших дворах несколько веков как вышли из моды. Александр Грин, опасающийся ухода эпохи, которой никогда не было, эпохи человека, единого с природой, смелого, честного и, конечно, доброго — пишет историю, где герой почти слово в слово повторяет его собственные чаяния и страхи, пророча мир будущего. Мир машин, а не людей. Мир этот страшит его. А в реальности героя с полотна в кинотеатре сходит серый автомобиль с чудовищными, магическими номерами, чтобы преследовать беднягу и в конечном итоге довести (довезти?) до полного помешательства. Какая печальная гибель души — вздыхают одни. Но другие вспоминают о том, что рассказ-то не о герое, а о героине, которую герой якобы в приступе любви жаждал сбросить в пропасть. 

Отступим на время от образа нового Вертера, не сподобившегося улететь вместе с любимой в мир блаженных божественных грёз. Посмотрим на вторую историю.

Рассказ о человеке, бегущем машинного мира, написан Грином в 1923 году, а фильм по его мотивам вышел на экраны в 1987. Он является скорее притчей по мотивам, нежели прямой экранизацией рассказа, и в своё время успел немного побывать на слуху среди любителей изящества начала ХХ века. Именно фильм, не текстовый первоисточник. Демонический Виктор Авилов сыграл в нём художника Платона Андреевича, а юная Анна Демьяненко — не то куклу, не то женщину. Она, йговорят, так из кинематографа и ушла, запомнившись зрителям одной лишь яркой ролью.

...Что вы говорите? Лицо Анны обожжено? Которой Анны: актрисы, её героини или моей помощницы? Ах, последней... О, не тревожьтесь: оно из воска, тут всё как в кино, это легко исправить, смотрите: немного тепла, и она как новая. Кстати, образ живого тепла и огня, губительного для «нового человека» мы встретим и в ленте. Он даже заместит по важности образ машины, повсюду преследующей героя в Гриновом рассказе. Даже меня, вопреки отсутствию пирофобии, один момент с огнём в фильме почти механически напугал. Впрочем, первоисточник пошёл дальше и глубже: в «Сером автомобиле» огня немного, зато много безумия. Там очень талантливо и пугающе точно показаны повторяющиеся галлюцинации, навязчивые идеи, резонёрство и бред.

Но что ещё мы встретим в фильме со странным названием «Господин оформитель», кроме фарфорной Анны (а может, Марии) и её страха перед огнём? В объективе камеры перед нами предстаёт не художник, не артист, не скульптор и не рисователь — механическое «оформитель», работник, изготовитель окантовки. Всё закономерно, герою, отрицающему душу, духовность, божественность — бездушное, унизительное почти название, как иначе! Фильм с момента выхода на экраны пленял почитателей атмосферой театров, салонов, игорных домов и особняков, кладбищ и тенистых аллей, изысканной руиной и рутиной Петербурга, и через всё это давал отчётливо почувствовать атмосферу гниения, разложения, кризиса. Элегантный и злой художник-модернист Платон Андреевич, азартный и алчный до власти, бросивший вызов богу, лепил свои творения с целью превзойти Творца и создать бессмертного человека без изъяна. Вполне вероятно, что Платон именно модернист неслучайно: человек, с которым за один игральный стол не сел бы Эбенезер Сидней, хотя тот также был весьма не чужд азарта. 

Главное своё творение успешный и талантливый негодяй в исполнении Авилова вылепил из юной умирающей девицы Анны (самой актрисе в начале съёмок было около 16 лет). Мы видим, как обнищалая мать умирающей продаёт её агонию художнику в его чёрно-белых воспоминаниях. Однозначный циник и негодяй покрывает слепок с без двух минут покойницы её же собственной кровью и после выставляет напоказ в дорогом ювелирном салоне в качестве рекламы. Ещё несколько подобных слепков он сбывает по всему миру и один, далеко не лучший, оставляет себе. Проходит время. Петербург на пороге войны, декадентское искусство Платона никому не потребно. Он получает заказ оформить дом нувориша Грильо и, вопреки обнищанию, хочет сперва гордо отказаться от такого нетворческого проекта – но юная супруга богача по имени Мария кого-то напоминает ему. Кого-то, чей образ до сих пор стоит у него в спальне, всегда лицом к стене. Встретив полную копию своей жертвы, но живую, счастливую, здоровую, выбравшуюся из нищеты, Платон всеми способами пытается доказать не то себе, не то миру, что это та самая девушка. А может, совсем иная. Образ Анны (или Марии) не покидает его, приводя то в глубины собственных воспоминаний, так похожих на чёрно-белое кино, то на погост, то в игорный дом, всё глубже вводя в амок. Повторяющихся галлюцинаций здесь, однако, нет. Нет и бреда: фильм по рассказу, исполненному философскими беседами и спорами, удивительно молчалив. Платону Андреевичу почти не с кем спорить, никто из окружающих не равен ему, а сам он себе уже всё давно доказал. 

Что ждёт его в конце? Встреча с чудовищем, порождённым его кошмарными желаниями, бегство от преследователей и, возможно, гибель. Негодяй наказан по заслугам – что же такого страшного в этом? Радоваться надо, не так ли?

Моя Пандора печальна. Немалахитовые шкатулки в её восковых руках чуть дрожат и, кажется, грим потёк. Она помнит слишком многое. У неё есть своё мнение. 

Представим на мгновение, что Эбнезер Сидней, герой «Серого автомобиля», не безумен, и его почти удавшаяся попытка погибнуть вместе с возлюбленной – поступок не больного, но негодяя. Он много дней подряд обещает показать ей небывалое открытие, увозит с собой в глушь и поднимается с ней на скалу. В последний момент Коррида понимает, к чему идёт, вступает с Сиднеем в противоборство, а затем, освободившись, перевязывает ему раны (!) и бежит за помощью. За Сиднеем приезжает всё тот же серый автомобиль, чтоб увезти его к врачу. Возможно, оттуда – в дом для душевнобольных.

Но представим всё-таки, что автор показал нам не классическую историю под знаменем «он негодяй, поскольку болен». Прочтём рассказ дословно. Тогда Сидней здоров, исключительно прозорлив, и, говоря о том, что машины захватили власть над людьми, он оказывается совершенно прав. Однако лучшим человеком это его не делает. В сущности, вопреки всем громким речам, ему плевать на людей; Сидней выигрывает у мулата Гриньо в карты, разоряя того в пух и прах, фактически вынуждая свести счёты с жизнью. Не смерть несчастного, но серый автомобиль, полученный в наследство от покойника, пугает его. Согласитесь, это отвратительно: утверждавший духовность и борьбу с вещизмом сам плюет на душу и думает о вещах. А будучи к тому же человеком дурным и малодушным, хоть и сметливым, герой пытается сбежать из мира, становящегося на глазах всё более чужим, – и забрать с собой ту, кого считает своей. О, как далёк этот поступок от самоубийства чести и как близок к убийству! Жертва Эбенезера, Коррида, оказывается существом из мира машин, пришельцем. Но пришельцем благородным: она спасает своему мучителю жизнь, хоть до этого видела от него лишь упрёки, вожделение и в конце – ненависть. В отчаянии негодяй пишет обличающее письмо. На этом рассказ его обрывается.

...чтобы возобновиться вновь в кино, где, лишенный своих страхов и слабости, главный герой, однако, вновь и вновь обречён преступно вожделеть одну и ту же женщину. И вновь показывать себя с ужасной стороны, убивая одного человека тотальным у него выиграшем – а другую, ту, кого якобы любит, – почти губя, в прямом смысле дважды набрасываясь на неё не то ради того, чтобы взять силой, не то чтобы убить.

Обе эти истории, и «Серый автомобиль», и «Господин оформитель» ужасны не тем, что содержат в себе очевидное описание страха прогресса, боязни чужаков, безумия. О нет. Они вполне тождественны историям в жанре киберпанк, где главным злом почти никогда не оказывается искусственный человек. Им оказывается человек естественный, разумный, может быть, открыто выступающий против захвата мира «бездушными» машинами; возможно, противник жестокого бога. Обе эти истории обращаются к нам, и Хава молча вторит (но как громко кричит это молчание). Присмотритесь, будто говорит она. У тех, кто громко обвиняет других в коварстве, противоестественности, во всех возможных ужасах – руки часто по плечо в крови. 

Вопреки современному этикету, раскрою конец: в обеих историях негодяй будет наказан. Но даже вопреки знакомству с финалом история о нём, мне кажется, по прежнему будет интересна читателю и в форме текста, и в форме и кино. А значит, он будет перерождаться снова и снова, и его жертва пока не обретёт спасения.

Вот она, моя подруга. На поясе её пистолет, за нею инопланетные силы и все серые автомобили на свете, на её стороне дьявол и бог – но её восковая кожа помнит слишком много ожогов, и очередной господин оформитель смотрит на неё хищно, шепча: «Моя». Этот ужас не скрыть ни громкими фразами, ни кружевами, ни картинами, ни самой изящной философией, ни музыкой. Этому ужасу много тысяч лет, его хранит креозот человеческой культуры. И я не знаю, что мы с Хавой можем сделать, чтобы всё было иначе. Разве что рассказывать вам истории. Показать фильмы и книги. Открывать за коробкой и коробку, делиться мнениями.

Если нас таких наберётся достаточно много, возможно, однажды наступит тот самый мир прогресса. Отличающийся не столько скоростями, сколько принципиально иным подходом к человеку. Мир, в котором имена негодяев будут произнесены, наконец, достаточное число раз, чтобы значения их потеряли смысл, и громче стали звучать другие имена. Мир, который отвратит любителей превращать истину в смерть. Мир, где ни о ком никогда не скажут: вещь.

А пока это время ещё не настало, давайте смотреть хорошее кино и читать хорошие книги. Мы, Пандора и я, рекомендуем вам и киноленту «Господин оформитель», и сборник рассказов Александра Грина, где содержится рассказ «Серый автомобиль».

Незаметно наш маленький вечер любителей старой рухляди подходит к концу. Экраны в коробках стали простыми зеркалами, и теперь показывают вам только вас, ваши чуть усталые лица. И пока вы силитесь понять, длится ли ещё шоу или уже нет, моя помощница проворно разбирает меня на детали, складывает в коробку побольше и, сделав на прощание вежливый книксен, покидает лекторий, унося остатки меня с собой.

В зале остались только вы и ваши отражения в глянцевой поверхности чёрных зеркал. Доброй вам ночи, дети киберэпохи.

До следующих встреч.

(излагал Данила Змий)